Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Глава 23

Свидание пошло не так не с первой минуты. Оно пошло не так еще до того, как началось. Оно было обречено в тот самый миг, когда вселенная, циничная и беспощадная шутница, столкнула меня с Лайамом ap'Шайном. Хотя, если уж быть до конца честной с самой собой — а этот день, кажется, настал, — я должна была ждать катастрофы. Обязана была. С Лайамом ap'Шайном ничто, никогда и ни при каких обстоятельствах не шло по плану. Это был незыблемый, высеченный в граните мироздания закон, такой же абсолютный, как закон магического притяжения, как невозможность воскрешения из мертвых или как правило трех ингредиентов в зельеварении, нарушив которое ты не просто испортишь отвар, а устроишь локальный апокалипсис в отдельно взятой лаборатории. Лайам — это синоним хаоса. Лайам — это гарантированные неприятности, упакованные в ослепительную улыбку и серые, как штормовое море, глаза. Лайам — значит, что твой идеально распланированный, выверенный до секунды день полетит в раскаленную бездну, рассыпаясь пеплом твоих иллюзий о контроле, и ты ничего, абсолютно ничего не сможешь с этим поделать. Оставалось только принять это как данность. Как погоду. Как смертную кару за неведомые грехи в прошлой жизни.

Мы вышли за кованые, увитые зачарованным плющом ворота Академии, и солнце, такое ласковое и обманчиво-нежное с утра, теперь припекало макушку с беспощадностью инквизитора, заставляя жмуриться и прятать глаза. Воздух плавился, дрожал над брусчаткой, и весь мир казался немного зыбким, нереальным. Я старалась держаться на расстоянии — жалкие полшага, не больше, мой крошечный островок безопасности, — но он каким-то дьявольским, противоестественным образом все время оказывался ближе. Это была не поступь, это была какая-то магия притяжения наоборот, работающая исключительно на мои нервы. То его плечо, твердое и горячее даже сквозь ткань рубашки, коснется моего — будто невзначай, но я-то чувствовала этот микроскопический электрический разряд. То его рука, сильная, с длинными пальцами, унизанными парой серебряных колец, заденет мою ладонь, посылая стайку мурашек от запястья прямо к затылку. То он наклонится, перекрывая путь и заставляя меня вдохнуть запах моря, грозы и сандалового дерева, чтобы указать на какую-то совершенно идиотскую витрину с антикварными астролябиями, и его дыхание — горячее, чуть влажное — пощекочет мне ухо, опалит шею, и я на секунду забуду, как дышать.

— Ты специально? — не выдержала я, отшатываясь, словно ошпаренная кошка. Мой голос прозвучал резче, чем хотелось, сорвавшись в хрипловатый фальцет.

— Что именно? — Его глаза, эти два серых омута, в которых плясали черти и отражалось летнее небо, были сама вселенская невинность. Просто образец добродетели на холсте мироздания. Акварельная святость.

— Нарушаешь мое личное пространство! Ты стираешь его в порошок, Лайам! Между нами должна быть дистанция!

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь. — Он растянул губы в медленной, почти ленивой улыбке, от которой у любой нормальной девушки подкосились бы колени. И я поняла: знает. Еще как знает, змей искуситель. Он наслаждался каждой секундой этого неравного боя. Моим сбитым дыханием, моими пылающими щеками, моей жалкой, агонизирующей обороной.

Мы вышли на центральную площадь, где шумел, гудел и переливался всеми цветами воскресный рынок. Это была симфония жизни: торговцы надрывали глотки, расхваливая свой товар так, будто от этого зависела их судьба, воздух был плотным и пряным от запаха свежей выпечки, жареных каштанов, карамелизированных яблок, специй и чуть влажной шерсти. Дети, визжащие, словно стая диких фей, носились между лотками, пугая раскормленных голубей до полусмерти. Разноцветные навесы трепетали на ветру, создавая иллюзию праздника, карнавала, где можно просто быть собой. Я почти расслабилась. Почти позволила себе поверить, позволила этой дурацкой, хрупкой надежде прорасти сквозь броню моего скепсиса, что этот день может пройти нормально. Что мы просто два человека, гуляющие по городу. И в этот самый момент, когда моя защита дала крошечную трещину, Лайам замер на полушаге. Не просто остановился — он окаменел. Я физически ощутила, как пространство вокруг него сгустилось, наполнилось холодом, будто кто-то распахнул невидимую дверь в склеп.

— О нет, — выдохнул он. Это было даже не слово, это был тихий, полный смертельной обреченности стон, адресованный равнодушным небесам.

Я, холодея от нехорошего предчувствия, царапнувшего позвоночник, проследила за его взглядом. И мое сердце рухнуло в пятки. К нам, безжалостно рассекая толпу, словно ледокол — рыхлые воды, двигались трое. Парни в черных мантиях боевого факультета — не просто форме, а в тяжелой, усиленной защитной нитями броне, которая выглядела угрожающе даже на фоне мирных торговых рядов. Высокие, широкоплечие, настоящие скалы, с теми самыми нашивками — скрещенные мечи в языках пламени, — которые означали, что их обладатели способны разнести полгорода, не вспотев и даже не сбив дыхания. Я их узнала. Узнала сразу, с той самой животной, подспудной тоской, с какой жертва узнает приближающегося хищника. Они вечно крутились вокруг Лайама в коридорах Академии: этот их гогот, эти дурацкие хлопки по плечу, это вечное обсуждение «вчерашних тренировок», от которых, судя по их довольным лицам, у нормального человека все внутренности должны были превратиться в фарш.

— Шайн! — заорал самый высокий, рыжеволосый, чья шевелюра полыхала на солнце, как сигнальный костер. Его голос, усиленный, кажется, магией или просто природной луженой глоткой, разнесся над площадью, как боевой клич варваров перед атакой. — Какими судьбами⁈ Ты же говорил, что будешь занят весь день! Занят так, что даже на наши тренировки забил!

— Я занят, — отрезал Лайам. И в его голосе появился лед. Тот самый, страшный, полярный холод, который я слышала только раз — когда он без единой эмоции, с убийственной вежливостью вышвыривал Лейлу из аудитории. Интонация, не терпящая возражений и не оставляющая шанса на спасение. Только в этот раз она была направлена на своих.

— Занят? — Рыжий, явно не страдающий избытком инстинкта самосохранения, перевел взгляд на меня. Его наглые, светло-карие глаза прошлись по мне сверху вниз, словно оценивая товар на прилавке, и его рыжие брови поползли вверх, почти скрывшись под челкой. — О-о-о, так вот чем ты занят! А мы-то, дураки, думали, ты там демонов в клочья рвешь, тренируешься до седьмого пота, до кровавых мозолей, поддерживаешь честь факультета! А ты, оказывается… тактику сменил. В тыл врага проник.

— Мы не вместе! — выпалила я быстрее, чем успела подумать. Слова вырвались на инстинкте, на рефлексе самосохранения, подобно тому, как человек отдергивает руку от огня. Это был не голос, это был какой-то писк загнанного в угол зверька.

Трое парней уставились на меня. Их взгляды были осязаемы, как прикосновения. Лайам