Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Я ненавидела это чувство. Всей душой, всем своим рациональным, целительским разумом. Я ненавидела то, как мое собственное тело, моя физиология, предавала меня с потрохами, реагируя на саму гипотетическую возможность его появления. Это было унизительно. Оскорбительно. Это было до одури глупо. Это было… совершенно, абсолютно, категорически не в моем характере. Не в характере Эйры Тайл.

Я — лучшая студентка целительского факультета. Та, что сшивает разорванные сухожилия и залечивает проклятия пятой степени, не моргнув и глазом. Та, что три чертовых года с каменным лицом и ледяным презрением избегала Лайама ap'Шайна. Та, что клялась на крови и собственной гордости, что никогда, ни за что на свете не поддастся его дешевому, павлиньему обаянию. Та, что называла его за глаза не иначе как «самоуверенным болваном», «наглым павлином с манией величия» и «ходячей катастрофой». И вот она я. Иду по коридору, как сомнамбула, и мое сердце, мое чертово сердце замирает от одной только мысли, что он может появиться.

Потому что сегодня было воскресенье. А в пятницу ночью, в царстве пыли и лунного серебра, стоя на том самом чердаке, когда воздух искрил от нашей близости, он прошептал мне в самое ухо, обжигая дыханием: «С тебя свидание. Не забудь». И я не забыла. Я, к своему жгучему, выворачивающему наизнанку стыду, не могла думать ни о чем другом все выходные. Ни о чем. Я прокручивала в голове его слова на бесконечном повторе, эту его ленивую, опасную улыбку, то, как его длинные пальцы сомкнулись на моем запястье стальным браслетом, как его горячее дыхание коснулось моей щеки, когда он прижал меня к стене, спасая от патруля. Я вспоминала это, когда ела, когда смотрела в окно, когда лежала без сна, глядя в потолок. Его глаза в полумраке казались почти черными, бездонными, как сама тьма, и они обещали то, о чем я боялась даже думать.

Я злилась на себя. Яростно, исступленно. Я злилась на него за то, что он, как вирус, как проклятое заклинание, так прочно и беспардонно поселился в моих мыслях, вытеснив все остальное. Но злость не помогала. Она горела, но не давала света, она плавила мозг, но не сжигала его образ. Сердце все равно замирало, стоило мне выйти в коридор. Оно жило своей, отдельной жизнью, игнорируя все приказы рассудка.

У главных ворот я наконец остановилась. Солнце припекало макушку, легкий, почти летний ветер шевелил волосы, выбивая непослушные пряди из тугой косы, щекотал разгоряченную кожу. Я стояла на верхней ступени и смотрела на широкую аллею, ведущую в город, на изумрудную траву газонов, и не знала, чего я жду больше. Я не знала, жду ли я с замиранием сердца, что он появится — вон там, из-за той старой липы, залитый солнечным светом, — или же я до дрожи в коленях боюсь этого.

Вчера он не пришел. И в пятницу, после нашего сумасшедшего, опасного ночного приключения, он просто ушел, бросив меня одну в пустом темном коридоре, даже не обернувшись. Сегодня был последний день выходных. Последний шанс. Если он хотел потребовать свое обещанное, вытребованное, почти вырванное силой свидание, он должен был появиться сегодня. Сейчас. Или никогда.

Я стояла у ворот, делая вид, что просто любуюсь погодой, подставив лицо солнцу, как ящерица. И сердце снова замерло, пропуская роковой удар, когда за моей спиной раздались шаги. Тяжелые, уверенные, такие знакомые до мурашек вдоль позвоночника. Шаги, которые я узнала бы из тысячи.

— Привет, Эйра.

Я резко обернулась, и плащ взметнулся за спиной черным крылом. Он стоял всего в двух шагах, небрежно засунув руки в карманы своих идеально скроенных брюк. И улыбался. Не нагло, не вызывающе, не с той раздражающей усмешкой, от которой у меня сводило зубы. А мягко, тепло, почти пронзительно нежно, одними уголками губ. Солнце, будто по его личному заказу, освещало его светлые, густые волосы, и они горели расплавленным червонным золотом, а его серые, стальные глаза смотрели на меня так, будто он тоже ждал этой встречи все выходные. Будто он не спал ночами, так же глядя в потолок и проклиная каждую минуту разлуки.

— Ты опоздал, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, сухо, с оттенком металла. Но предательское сердце, этот проклятый сгусток мышц, уже колотилось где-то в горле, перекрывая кислород, выдавая меня с головой, с потрохами, со всеми моими жалкими тайнами.

— Я ждал, пока ты выйдешь, — ответил он, и его голос обволакивал, как темный бархат. — Стоял за колонной с самого утра. Не хотел навязываться. Вдруг ты передумала. Вдруг та ночь на чердаке была для тебя просто сном.

— Я никогда не передумываю, — солгала я. Бесстыже, нагло, глядя ему прямо в глаза.

— Знаю, — сказал он, и улыбка стала шире, обнажив ровные зубы. В его глазах заплясали веселые искорки. — Поэтому я и не торопился. Я давал тебе время осознать неотвратимость нашей прогулки. Ну что, идем? Ты обещала мне прогулку. Обещала свидание.

Я вздохнула. Тяжело, протяжно, словно смиряясь с пожизненным заключением. Чувствуя, как внутри борются жгучее, знакомое до боли раздражение и что-то еще — что-то теплое, живое, опасное, нежелательное, распускающееся бутоном под сердцем.

— Идем, — сказала я, обреченно качнув головой. — Но только одна прогулка, Лайам. И ты молчишь. Это были мои условия.

— Я уже слышал это условие, — он усмехнулся, делая один плавный, текучий шаг ближе. Теперь между нами было меньше полуметра. Я чувствовала запах его кожи — смесь сандала, свежего ветра и чего-то грозового. — И я его помню наизусть. Молчать. Не бесить. Не хватать за руки.

— Именно, — подтвердила я, вздернув подбородок.

— А можно хотя бы за руку? — спросил он, и его серые глаза потемнели, став похожими на штормовое море.

— Нет.

— Жаль, — выдохнул он без единой капли сожаления, облизав нижнюю губу. — Безумно жаль. Но я все равно согласен.

Он сделал приглашающий жест рукой, и мы пошли по аллее, ведущей в город, плечом к плечу. Солнце светило нам в спины, рисуя на брусчатке две длинные тени, которые почти соприкасались. Ветер трепал наши волосы, смешивая их — светлые и темные пряди. И я поймала себя на страшной, обжигающей, крамольной мысли. Я поймала ее и не стала отбрасывать. Идти с ним рядом… приятно. Невыносимо, раздражающе, пугающе до чертиков — но приятно. Правильно.

И сердце мое, глупое, предательское, бешеное сердце, больше не замирало в тревожном ожидании. Оно билось ровно, глубоко, мощно и спокойно, словно наконец-то оказалось на своем единственно верном