Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

наполнить целую лабораторию, отравить городской водопровод и еще осталось бы на пару бутылочек для личных врагов. — Ну-ну. Лайам ap'Шайн гуляет по городу и обсуждает «академические вопросы». Ладно, мы пойдем. Не будем вам мешать обсуждать эти ваши… коллегиальные вопросы.

Они удалились, сцепившись под локотки, шушукаясь с такой скоростью, что слова сливались в ультразвук, и то и дело оглядываясь. Их взгляды жгли мне спину, и я знала с леденящей, тошнотворной уверенностью, что к понедельнику, к первой же паре, вся Академия — от ректора до привидения в женском туалете — будет обсуждать, как скромница Эйра Тайл гуляла по городу с самим Лайамом ap'Шайном, «случайно» встретившись с ним. Прекрасно. Просто грандиозно. Моя репутация тихони, которую я строила годами, только что рассыпалась в пыль.

— Почему все, кого мы встречаем, думают, что мы вместе? — простонала я, потирая виски кончиками пальцев. Голова начинала гудеть. — Это что, заговор? Мировой комплот?

— Потому что мы вместе? — предположил он с такой убийственной, простодушной логикой, что я чуть не взвыла.

— Мы не вместе! Это не свидание!

— Ну да, — он улыбнулся уголком рта, и в этой улыбке было все знание мира. — Мы просто коллеги по очень сложному исследованию. В библиотеке. Которой здесь даже нет. И которой даже на карте этого района нет.

Я застонала в голос, не сдерживаясь, и пошла дальше, мечтая только о том, чтобы найти темный угол и умереть там от унижения.

Наконец, спустя, казалось, целую вечность, полную социальных пыток, город вокруг нас стих. Мы вышли к тихому, словно заколдованному, кварталу, где росли огромные, вековые липы, их кроны смыкались над мостовой, создавая живой, благоухающий медом и зеленью тоннель. Вдоль улицы тянулись уютные особнячки с палисадниками, полными гортензий и роз. Здесь даже свет был другим — мягким, золотистым, льющимся сквозь листву, как растопленное масло. Я почти расслабилась. Почти позволила себе вдохнуть полной грудью и наслаждаться этой неожиданной тишиной. Солнце ласково грело плечи, ветер, шаловливый и нежный, шевелил волосы у висков. И рука Лайама, которая иногда, как бы невзначай, касалась моей — мизинец к мизинцу, — больше не вызывала острого, панического желания отдернуть ее. Его присутствие перестало быть угрозой. Я даже поймала себя на мысли, крамольной, опасной, затаившейся на самом дне души, что идти с ним рядом вот так… приятно. Уютно. Будто мы два недостающих фрагмента одной головоломки, наконец-то соединившиеся.

И тут, в этот самый момент хрупкого, почти благоговейного спокойствия, раздался голос. Женский, звонкий, как серебряный колокольчик, и радостный до невозможности:

— Лайам? Святые угодники, Лайам ap'Шайн, это правда ты⁈

Я вздрогнула всем телом. Обернулась, уже готовая к худшему. Из увитой диким виноградом калитки ближайшего дома — очаровательного, пряничного домика с голубыми ставнями — выбежала женщина. Высокая, стройная, с копной роскошных каштановых волос, убранных в элегантный, но чуть растрепавшийся пучок, из которого выбивались непослушные завитки. На ней было струящееся светло-голубое платье, испачканное мукой на боку, а в руках она сжимала плетеную корзинку, полную румяных, истекающих соком яблок. Она смотрела на Лайама с такой чистой, незамутненной, сияющей радостью, будто встретила давно потерянного и горячо любимого родственника, восставшего из мертвых.

— Сесиль? — Лайам, кажется, удивился. Искренне, без тени наигранности. Его брови дрогнули.

— Так и знала, что это ты! Я тебя за три квартала узнаю по этой твоей разболтанной походке! — Женщина подбежала к нам, цокая каблучками по брусчатке, и, не церемонясь, не спрашивая разрешения, крепко и порывисто обняла Лайама, прижав к себе так, что корзинка с яблоками врезалась ему в спину. Он замер на секунду, превратившись в соляной столп, его глаза на долю мгновения беспомощно расширились, а потом он неловко, деревянно похлопал ее по спине в ответ. — Ты совсем к нам не заходишь! Марк постоянно спрашивает, где его несносный младший брат! А дети! Дети тебя уже забыли, представляешь⁈ Им пришлось напоминать твое имя по буквам!

Младший брат. Я уставилась на женщину. Потом на Лайама. Потом снова на женщину. В моей голове что-то щелкнуло, встало на место, и картина мира дрогнула и перевернулась.

— Сесиль, — сказал Лайам, и в его голосе появилась та самая натянутая, звенящая, как тетива лука, нотка, которую я научилась распознавать безошибочно. Нотка, предвещающая бурю. — Я как раз… гуляю. Занят. С человеком.

— Гуляешь? — Сесиль, наконец, отпустила его и перевела взгляд на меня. И ее глаза — теплые, ореховые, в сеточке смешливых морщинок — загорелись. Засияли, как два маяка. — О! А это кто? Погоди, дай угадаю! Лайам, неужели ты привел девушку⁈ Настоящую, живую девушку⁈ Марк! Марк, иди сюда скорее, тут чудо случилось!

— Нет, я… — пискнула я, пятясь. — Я Эйра, — сдалась я, понимая, что бежать некуда, эта женщина перекроет любой выход. — Мы с Лайамом учимся вместе. Просто учимся. Коллеги. По проекту.

— Учитесь вместе! — всплеснула руками Сесиль, и яблоки в корзинке подпрыгнули. — Какая прелесть! Коллеги! Это так мило! Вы обязательно должны зайти к нам! Прямо сейчас! Никаких отговорок! Марк будет просто на седьмом небе! Он только сегодня утром, за завтраком, жаловался, что ты совсем забыл семью, что мы для тебя — пыль на подошвах, а ты — одиночка, который умрет в своей башне из слоновой кости!

— Сесиль, мы правда не можем, — начал Лайам, и я услышала в его голосе панику. Самую настоящую, животную панику. — У нас… дела. Очень важные дела.

— Какие могут быть дела в воскресенье⁈ — Сесиль уперла свободную руку в бок, и ее поза, ее горящий взгляд, ее аура неоспоримой правоты были настолько монументальны, что я поняла: с этой женщиной спорить бесполезно. Она сметет любое сопротивление, как цунами. — Никаких отговорок! Вы идете к нам, и это не обсуждается! Я как раз испекла пирог! С яблоками и корицей! Самый воздушный бисквит в городе! Откажетесь — обидите меня на всю жизнь!

Лайам бросил на меня взгляд. В его серых глазах, всегда таких непроницаемых и насмешливых, сейчас плескалась совершенно несвойственная ему смесь паники, обреченности и какой-то мальчишеской беспомощности. Я лишь пожала плечами, не в силах сдержать злорадную улыбку. Это была его семья, не моя. Пусть сам выкручивается. Это была карма, и она была прекрасна.

— Ладно, — выдохнул он, как идущий на эшафот. — Но только ненадолго. Буквально на одну чашку чая.

Дом Сесиль и Марка оказался не просто домом — это был портал в иной мир. Уютный, светлый, пропитанный любовью и заботой, с огромным камином в гостиной, на полке которого стояли смешные детские поделки и фотографии в деревянных рамках. В воздухе витал божественный,