Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

— Что? — Я замерла, и мой голос взвился на октаву выше. — Какое еще следующее свидание⁈ Мы не договаривались о следующем!

Но он уже уходил. Засунув руки в карманы, он удалялся в сгущающуюся тьму Академии — насвистывая какую-то до жути жизнерадостную, раздражающую мелодию. Я смотрела ему вслед, в его широкую спину, в его растрепанные ветром волосы, и в голове, перекрывая все разумные мысли, билась одна-единственная, выжигающая все остальное мысль, полная паники и какого-то обреченного восторга.

Какое еще, к демонам, свидание? Я на это не подписывалась. Я буду сопротивляться.

Но сердце, мое глупое, предательское, абсолютно недисциплинированное сердце, колотилось о ребра с такой силой и с таким щенячьим, ликующим восторгом, что я сама себе не верила. И это было самое страшное.

Глава 24

Следующая неделя не просто прошла — она ворвалась в мою жизнь, как ураган, сметающий всё на своем пути. Нет, даже не так. Следующая неделя протащила меня по самому дну эмоциональной пропасти, куда я рухнула с разбегу, даже не заметив, как земля ушла из-под ног. Представь себе котел. Огромный, черный, закопченный котел, в котором с бульканьем и зловещим шипением варится зелье из чистейшей, неразбавленной тревоги. В этом зелье плавали обрывки моих нервов, истерзанных до состояния тончайших нитей, а невидимый мучитель методично, размеренно, с садистским удовольствием подбрасывал в огонь поленья. Одно за другим. Щелчок пальцев — и новая волна паники накрывает с головой. Еще полено — и горло сжимает спазм ужаса перед невыученным параграфом.

Я перестала быть человеком. Человеком, который спит, видит сны, ест с аппетитом и смеется шуткам друзей. С воскресенья сон превратился в забытую роскошь, в недостижимый мираж, который дразнил меня, но не давался в руки. Я забыла, каково это — проваливаться в темноту без сновидений, чувствовать, как тело наливается свинцовой, целебной тяжестью. Вместо этого каждая ночь превращалась в пытку: я лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок, а перед внутренним взором, словно издеваясь, проплывали формулы энергетических потоков, схемы регенерации тканей и гроздья ядовитых соцветий. С понедельника я объявила голодовку, сама того не желая. Еда стала казаться чем-то инородным, лишним, отвлекающим от главного. Я заталкивала в рот кусок хлеба и не чувствовала вкуса, желудок сжимался в тугой комок, отвергая любую пищу. Я превратилась в сгусток нервов, обтянутый бледной кожей и обложенный со всех сторон горами учебников.

Причина этого кошмара имела название — зачет у целителей. Но это был не просто зачет, не рядовая контрольная работа, которую можно пересдать или списать у соседа. Нет, это был тот самый Рубикон, перейти через который означало получить доступ к главному экзамену года. Тому экзамену, от которого зависело всё: диплом с отличием, стипендия, грант на исследование, вся моя будущая карьера, расписанная по минутам. Этот зачет был многоголовым чудовищем, и каждая его голова норовила меня сожрать. Теория энергетических потоков — лабиринт из формул и невидимых глазу взаимодействий. Практика регенерации тканей — тончайшее искусство, где одно неверное движение могло привести к рубцу вместо исцеленной плоти. Травоведение — бескрайнее море названий, запахов, свойств и противопоказаний, где один перепутанный листок мог стать смертным приговором для пациента. Анатомия — пугающе точная карта человеческого тела, где нужно было знать каждый нерв, каждый сосуд, каждую косточку. И еще с десяток дисциплин, каждая из которых по отдельности была способна похоронить под собой мои амбиции.

Профессор Вязель, наш куратор, мужчина с вечно поджатыми губами и взглядом, пронзающим насквозь, как хирургическая игла, объявил об этом в понедельник утром. Его голос, сухой и бесстрастный, разрезал гул аудитории, как скальпель.

— Студенты, — произнес он, и мы все замерли, чувствуя, как воздух в помещении стал плотным, словно кисель. — В следующий понедельник состоится комплексный зачет по всем пройденным дисциплинам. Он является допуском к итоговому экзамену. Явка строго обязательна. Время — девять утра. Опоздавшие не допускаются. Пересдача не предусмотрена.

С этими словами он покинул аудиторию, оставив нас в гробовой тишине, которая через секунду взорвалась паническим шепотом, причитаниями и судорожным шелестом страниц. С того самого момента моя жизнь перестала мне принадлежать. Она превратилась в бесконечную, изнурительную гонку со временем, в череду конспектов, исписанных дрожащей рукой, в зубрежку до кровавых кругов перед глазами и в панические атаки, которые настигали меня в самых тихих уголках библиотеки.

— Эйра, — голос Миры, моей соседки по комнате, ворвался в мое сознание во вторник вечером, словно звук далекого колокола сквозь толщу воды. Она заглянула в дверь, и я увидела ее лицо — встревоженное, с морщинкой между бровей. — Эйра, ты меня слышишь? Когда ты в последний раз выходила на улицу?

Я сидела на кровати, скрестив ноги, и была похожа на странную, нелепую статую, воздвигнутую в честь науки. Вокруг меня громоздились баррикады из книг, раскрытых на самых важных страницах. Мои пальцы, перепачканные чернилами, судорожно перебирали карточки с изображениями ядовитых растений.

— На улицу? — мой голос прозвучал хрипло, надтреснуто. Я подняла на нее взгляд, мутный, расфокусированный, словно я смотрела сквозь толстый слой грязного стекла. — А что там, на улице? Там есть что-то, чего нет в этом учебнике?

— Там солнце, Эйра, — с нажимом, как ребенку, сказала Мира. Она сделала шаг в комнату, и половица жалобно скрипнула. — Там птички поют, представляешь? Весна, если ты, конечно, не ослепла и не оглохла окончательно. На деревьях уже листья распустились.

— Весна, — я проговорила это слово так, будто пробовала на вкус что-то экзотическое и давно забытое. — Весна подождет. У весны нет зачета по анатомии. А у меня есть.

Я резко, почти агрессивно отвернулась и снова уткнулась в учебник, давая понять, что разговор окончен. Мира постояла еще мгновение, глядя на мой затылок, на растрепанный пучок волос, на сгорбленные плечи. Она ничего не сказала, только тяжело вздохнула — в этом вздохе была вся гамма эмоций: от жалости до раздражения — и тихо вышла, плотно притворив за собой дверь, оставив меня наедине с моей войной.

Среда растворилась в тумане. Я забыла, что такое обед. Просто вычеркнула это понятие из списка базовых потребностей. Четверг пролетел, как тень, и я не вспомнила об ужине. Мой желудок, сжавшийся до размеров грецкого ореха, перестал подавать сигналы. К пятнице я достигла той стадии истощения, когда реальность начинает плыть и двоиться. Я поймала себя на том, что уже в пятый раз читаю один и тот же абзац про строение сердечной мышцы, но слова расплываются перед глазами, как чернильные кляксы,