Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

«Зачет. Сначала зачет», — приказала я себе, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы болью привести себя в чувство. — «Всё остальное — потом. Только после понедельника».

Но где-то глубоко внутри, в том потаенном уголке сердца, который я тщательно игнорировала и пыталась задавить рациональностью, уже пульсировала, разрастаясь, горячая, как угли, мысль: «Вторник. Библиотека. Три занятия. Три долгих, мучительных занятия. И он будет рядом. Снова. Совсем рядом». И от этой мысли мне становилось страшно и сладко одновременно.

Глава 25

Понедельник наступил неумолимо. Он не крался и не подбирался исподтишка — он обрушился на меня всей своей беспощадной тяжестью, как горная лавина, срывающая вековые пласты снега. Я проснулась за мгновение до того, как грянул будильник, — резко, рывком, будто меня выдернули из темной воды за волосы. За окном еще властвовала глухая предрассветная мгла, густая и липкая, словно патока. В комнате было холодно, но кожа под тонкой сорочкой горела, потому что внутри меня била крупная, нездоровая дрожь. Голова гудела так, будто к вискам приложили раскаленные гонги, и по ним безостановочно колотили невидимые молотки. Это был не просто недосып — это было физическое воплощение страха, скрутившее мой желудок в тугой узел.

Зачет. Сегодня. Через три часа.

Сердце колотилось не в груди — оно подпрыгнуло к самому горлу и застряло там, пульсируя, мешая дышать, создавая омерзительное, тошнотворное ощущение близкой катастрофы. Пальцы ходили ходуном, когда я пыталась зачерпнуть заварку из жестяной банки. Мелкие черные крупинки с тихим шорохом просыпались мимо чашки, разлетаясь по столешнице, и мне пришлось дважды, скрипя зубами от собственного бессилия, собирать их в ладонь, прежде чем удалось залить кипятком нормальную, не разбавленную дрожью порцию. Горячая вода обожгла пальцы, но я почти не почувствовала боли — настолько силен был внутренний шторм.

Мира, моя соседка и неизменный барометр моих катастроф, молча наблюдала за этим паноптикумом с видом усталого полководца. Она видела меня разной: злой, плачущей над учебниками, спорящей до хрипоты с преподавателями, — но такой жалкой и раздавленной еще никогда. Не произнося ни слова дежурных утешений, в которые я бы сейчас всё равно не поверила, она просто пересекла кухню, босая и взлохмаченная, взяла мою ледяную, несмотря на ожог, руку и вложила в нее плитку горького шоколада. Квадратики были шершавыми и прохладными. Ее голос прозвучал сипло, но в нем звенела непоколебимая, почти циничная уверенность, которая всегда действовала на меня лучше любых успокоительных настоек: «Ты справишься. А если нет — так и быть, я оживлю твой хладный труп некромантией и заставлю пересдать. У меня как раз конспекты по магии смерти простаивают».

Я хотела рассмеяться, честное слово, хотела. Я даже дернула уголком рта, изображая улыбку, но мышцы лица свело судорогой. На смех не осталось сил. Вообще ни на что не осталось сил — только на первобытный, животный страх, пульсирующий в солнечном сплетении, и на отчаянную, слепую решимость, заставлявшую меня натягивать мантию и выходить в коридор на негнущихся ногах.

Экзаменационная аудитория встретила меня холодом и торжественной тишиной склепа. Здесь не было ни сквозняков, ни движения воздуха, но казалось, что само пространство вымораживает кости. Профессор Вязель восседал за длинным дубовым столом, словно древнее божество, принимающее подношения. Два ассистента по бокам от него напоминали изваяния с каменных барельефов — лица их не выражали ничего, кроме леденящей академической беспристрастности. Эта троица могла бы вогнать в ступор кого угодно, но я вошла в числе первых. Не потому что была смелой, нет. Просто я знала повадки собственного страха: если дать ему время разрастись в коридоре, пока ждешь очереди, он сожрет меня изнутри с потрохами. Лучше уж сразу головой в омут.

Теория пошла с ходу, без раскачки, и именно это меня спасло. Мозг, оглушенный выбросом адреналина, переключился в режим автомата, вытаскивая из глубин памяти нужные факты. Энергетические потоки — пожалуйста, как на ладони. Стадии регенерации тканей на клеточном уровне — с цитатами из первоисточников. Редкие болотные травы с их ядовитыми и лекарственными свойствами — с таким жаром, будто я сама только вчера собирала их в горах. Профессор Вязель задавал вопросы резко, как стрелял, но я отвечала четко, уверенно, и мой голос почти не дрожал. В какой-то момент мне даже показалось, что я вижу тень одобрения, скользнувшую по его сухому морщинистому лицу. Он едва заметно кивнул, и от этого скупого движения во мне вспыхнула искра надежды.

Практика была еще более напряженной, но здесь я чувствовала себя хозяйкой положения. Учебный муляж с рваной, безобразной раной — имитацией удара когтистой тварью — лежал передо мной, и я призвала целительскую энергию. Тепло зародилось в солнечном сплетении, заструилось по венам жидким золотом, концентрируясь в кончиках пальцев. Я наложила руки на края раны, и муляж под ладонями засветился ровным, густым, медовым светом. Ткани, еще мгновение назад развороченные и уродливые, начали стягиваться, регенерировать, срастаться без единого намека на будущий шрам. Свечение погасло. Передо мной была идеально гладкая поверхность. Я выдохнула, только сейчас поняв, что последние несколько минут не дышала вообще.

Профессор Вязель медленно, со вкусом, макнул перо в чернильницу и вывел какую-то закорючку в своем журнале. Звук скрипящего пера показался мне райской музыкой. «Доступ к основному экзамену получен, — произнес он сухо. — Поздравляю, мисс Тайл. Можете быть свободны».

Я вышла из аудитории на ватных ногах, не чувствуя под собой пола. Дверь закрылась за спиной с глухим, кладбищенским стуком, и я прислонилась к холодной каменной стене коридора, чувствуя, как с плеч медленно, неохотно, со скрежетом сползает невидимая гора. Получилось. Я сдала. Доступ получен. Слова ректора не стали моим приговором. Я прикрыла глаза, отключаясь от реальности, и позволила себе эту минуту абсолютной, неприкрытой слабости. Просто дышать. Просто чувствовать, как дрожь сменяется сладкой, истомной пустотой. Воздух был пыльным и спертым, но я пила его, как дивный нектар.

А когда я открыла глаза, действительность ударила меня новой мыслью, острой и отрезвляющей. Передышка окончена. Теперь главная проблема вселенной носила имя Лайам ap'Шайн. Его зачет на следующей неделе. Его мастер-класс по целительству, в котором он был абсолютным нулем. Провалится он — и мой грант аннулируют, как ректор и обещал. Моя стипендия, мои исследования, моя диссертация по реликтовым травам, которую я вынашивала два года, — всё это висело на волоске, привязанное к дурацкому успеху самого самоуверенного, невыносимого, ослепительного боевого мага во всей Академии. И теперь, когда мой личный зачет остался в прошлом,