Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

упавшие на мокрую бумагу. Буквы танцевали, издевались надо мной, складывались в бессмысленные узоры. Я терла глаза до рези, до искр, но это не помогало. Я была измотана, выжата, как лимон, попавший под безжалостный пресс, но самое ужасное — я чувствовала каждой клеточкой своего существа, что знаю недостаточно. Что все мои старания — пыль. Что я не готова. Что в понедельник, ровно в девять утра, я сяду перед комиссией, открою рот и не смогу выдавить ни звука. И тогда — прощай всё. Прощай, диплом с отличием, сияющий золотым тиснением. Прощай, стипендия, которая позволяла мне не думать о хлебе насущном. Прощай, грант на исследование, моя заветная мечта, которая рассыплется в прах.

В пятницу днем библиотека была моим убежищем. Я зарылась в книги по маг-анатомии, как крот, роющий нору, окружив себя фолиантами с пожелтевшими страницами, пахнущими пылью и временем. Тишина здесь стояла такая, что я слышала биение собственного пульса в висках — частый, испуганный стук, похожий на топот загнанного зверька. И вдруг эту священную тишину разрезали шаги. Тяжелые, уверенные, размеренные. Их ритм я узнала бы из тысячи других. Это был не стук каблуков, а мягкая, но властная поступь, от которой завибрировал пол под моими ногами. Я не обернулась. Зачем? Каждая клеточка моего тела уже знала, кто стоит за моей спиной. Но сердце, предатель, пропустило удар, а потом забилось в два раза быстрее, разрушая всю мою напускную сосредоточенность.

— Привет, Эйра.

Голос обволакивал, как теплый мед. Лайам стоял у моего стола, засунув руки в карманы брюк. Он возвышался надо мной, как скала, отбрасывая широкую тень. На нем была простая белая рубашка с небрежно закатанными рукавами, открывающая сильные, жилистые предплечья. Волосы, обычно уложенные, были взлохмачены, словно он только что вышел из эпицентра урагана или, что более вероятно, с изнурительной тренировки. На подбородке проступала легкая тень щетины, придававшая его чертам мужественную, немного дикую и невероятно притягательную небрежность. Он выглядел так, будто у него было время на всё. На тренировки до седьмого пота. На отдых с друзьями. На то, чтобы просто стоять и смотреть, как я схожу с ума. Это было нечестно.

— Привет, — буркнула я, вонзая взгляд в текст, который по-прежнему отказывался складываться в осмысленные предложения. Мой голос прозвучал как карканье вороны. — Если ты пришел звать меня на прогулку, на свидание или полюбоваться закатом, то я скажу сразу и без обиняков: нет. У меня зачет в понедельник. Я не сплю, не ем и, кажется, начала забывать человеческую речь. Я даже не уверена, что помню, как выглядят деревья. Они зеленые? Или, может, синие? Я уже не знаю.

— Вообще-то, — протянул он с ленцой, и в его голосе зазвучали опасные, искрящиеся нотки заговорщика, — я пришел звать тебя на магический волейбол.

Я подняла голову. Резко, рывком. Позвонки в шее протестующе хрустнули. Я уставилась на него во все глаза, пытаясь понять, шутит он или издевается.

— Что? — только и смогла выдавить я, чувствуя, как мозг, перегруженный знаниями о ядах, отказывается обрабатывать эту абсурдную информацию.

— Ма-ги-чес-кий во-лей-бол, — повторил он по слогам, с таким невозмутимым видом, с таким искренним выражением лица, будто приглашал меня не на бессмысленную беготню, а как минимум на королевский прием, где меня посвятят в рыцари. — Сегодня вечером. На главном полигоне. Сборная боевого факультета играет против сборной старшекурсников. Это будет легендарный матч, говорят, они поставили ящик искрящегося эля на кон. Я подумал, тебе нужно развеяться. Ты выглядишь так, будто еще немного — и ты упадешь лицом в учебник, и он захлопнется, навсегда оставив отпечаток «Анатомии» у тебя на лбу. Это будет трагическая, но очень символичная смерть.

— Я не пойду ни на какой волейбол! — взорвалась я, и мой голос эхом разнесся под высокими сводами библиотеки, заставив сидящего вдалеке библиотекаря неодобрительно цыкнуть. Я понизила голос до яростного, сдавленного шипения. — Ты вообще слушал, что я тебе говорила? За-чет! В по-не-дель-ник! Это не шутки, Лайам! Теория, практика, анатомия, травоведение, энергетические потоки — весь этот кошмар смешался в моей голове в один гигантский, ядовитый коктейль! Я сейчас даже простейшего «Светлячка» не вызову без шпаргалки, потому что мой мозг переполнен до такой степени, что из ушей, кажется, сейчас посыплются формулы!

Он выслушал мою тираду, не перебивая. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он просто стоял, склонив голову набок, и смотрел на меня своими темными, непроницаемыми глазами, в которых плясали золотые искорки от света магических ламп.

— Именно поэтому, — произнес он спокойно, с той убийственной рассудительностью, которая бесила меня больше всего, — тебе нужно отвлечься. Сделать перезагрузку. Твой мозг сейчас похож на переполненный котел, в который продолжают вливать воду. Жидкость уже не помещается, она льется через край, а ты все стоишь с ковшом и недоумеваешь, почему кругом мокро. Ты уже ничего не запоминаешь, Эйра. Ты перегружена. Один вечер отдыха, свежий воздух, смех, азарт — и завтра утром ты проснешься и поймешь, что твоя голова стала ясной, как горный хрусталь. Ты будешь соображать в два раза быстрее. Проверено на себе.

— Откуда ты знаешь, как именно я соображаю? — огрызнулась я, чувствуя, как почва уходит из-под ног, потому что в его словах была проклятая, неопровержимая логика.

— Я наблюдал за тобой всю эту неделю, — сказал он, и его голос изменился. Из него ушла вся игривость, весь металл. Осталось только мягкое, обволакивающее тепло. Он чуть улыбнулся, но в этой улыбке не было и тени насмешки. Только тревога, прикрытая нежностью. — Ты даже чай себе наливаешь мимо кружки, Эйра. Вчера я видел, как ты пыталась налить кипяток в чернильницу. А позавчера ты положила заварку в сахарницу и искренне удивлялась, почему чай получается сладким. Это тревожный симптом. Очень тревожный.

Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы выплеснуть ему в лицо всё свое возмущение, но слова застряли в горле. Потому что он был чертовски прав. Вчера я действительно пролила чай на конспекты, безнадежно испортив несколько страниц. И позавчера. И, кажется, сегодня утром я тоже сделала что-то странное с заваркой, но не придала этому значения.

— Я не пойду, — выдохнула я, но мой голос предательски дрогнул. Вся былая уверенность испарилась, уступив место глухому, ноющему сожалению. — Извини, Лайам. Правда, извини. Мне сейчас некогда дышать, не то что ходить на матчи. Может быть… в другой раз.

Я ждала спора. Ждала, что он начнет уговаривать, давить, закатывать глаза или раздраженно фыркнет. Но он просто кивнул. Коротко, скупо, с пониманием. Он отступил ровно на шаг, давая