Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

сводящий с ума запах свежей выпечки, ванили и топленого молока. Нас буквально втянули внутрь, усадили за большой дубовый стол, покрытый вышитой скатертью, и через минуту на меня обрушился целый ураган из звуков, эмоций и мелькающих лиц.

Сначала прибежали дети. Двое мальчишек, вихрь из коленок и локтей, лет семи и пяти. У них были такие же светлые, пшеничные волосы, как у Лайама, но в отличие от его холодной красоты, их лица сияли веснушками и беззубыми улыбками. Они с диким, восторженным визгом «ДЯДЯ ЛАЙАМ!», который, казалось, поднял на дыбы вековую пыль на люстре, бросились ему на шею, повиснув гроздьями. И он — Лайам ap'Шайн, человек-айсберг, наследник древней магии, гроза демонов и разбиватель сердец — рассмеялся. Это был не его обычный сардонический смешок. Это был низкий, вибрирующий, искренний смех, и он, недолго думая, подхватил обоих пацанов на руки, закружив по комнате. У меня перехватило дыхание. Потом в гостиную, вытирая руки полотенцем, вошел Марк — старший брат Лайама. И я замерла, пригвожденная к месту этим зрелищем.

Они были из разных вселенных. Там, где Лайам был угловатым, резким, опасным, с вечной тенью сардонической улыбки на губах и пугающей грацией хищника, Марк оказался спокойным, мягким, с добрыми, чуть усталыми глазами за стеклами очков в тонкой оправе. Его движения были плавными, обволакивающими, голос — тихим баритоном, от которого веяло покоем. Он смотрел на жену, суетящуюся у плиты, с такой абсолютной, щемящей нежностью, что у меня защемило сердце. Это была любовь — тихая, уверенная, навсегда.

— Лайам, — сказал он, подходя и пожимая брату руку. Не похлопывая по плечу, как те придурки на площади, а именно пожимая — крепко, по-мужски. — Рад тебя видеть. Ты совсем пропал. Мы уж думали, ты завербовался в какой-нибудь тайный орден.

— Дела, — коротко, сухо ответил Лайам, и я мгновенно заметила, как он напрягся. Как вся его фигура, только что расслабленная в игре с детьми, снова обрела жесткость клинка.

Марк перевел взгляд на меня, и его глаза, усталые, но проницательные, потеплели. Он улыбнулся мягко, по-отечески.

— А вы, должно быть, Эйра? Сесиль уже прожужжала мне все уши. Проходите, чувствуйте себя как дома. Вы — первая девушка, которую этот отшельник привел в наш дом.

Меня усадили за стол, словно почетного гостя, вручили огромную, горячую чашку ароматного чая и кусок того самого яблочного пирога, который таял на языке. Дети, забравшись к Лайаму на колени, требовали, чтобы дядя Лайам показал им боевые приемы, обещая, что никому не расскажут. Сесиль, подливая мне чай, без всякого стеснения расспрашивала, как мы познакомились, какая у Лайама успеваемость и не обижает ли он меня. А Марк просто сидел во главе стола, откинувшись на спинку стула, и смотрел на брата с легкой, понимающей, чуть грустной улыбкой человека, который знает то, что не знают другие.

Лайам сидел напротив меня, и я видела, чувствовала каждым атомом, как он напряжен. Его плечи, обычно развернутые, были сведены, челюсть сжата так, что желваки ходили под кожей. Он отвечал на вопросы коротко, почти сухо, отводя глаза. Он был здесь чужим. В этом уютном, кристально-чистом доме, среди любящей, открытой семьи, за столом, ломящимся от вкусной еды и смеха. Он сидел в центре этого тепла, как черная дыра, поглощающая свет, не способная его принять. И это зрелище, этот контраст, разбивало мне сердце на мелкие осколки.

— Лайам редко к нам заходит, — сказал Марк, перехватив мой взгляд и обращаясь прямо ко мне, будто они с Лайамом были одни в комнате. — Все больше в Академии. Тренировки, соревнования, турниры, дежурства на Границе. Я уж думал, он так и будет жить на полигоне, как призрак. Ему всегда нужно быть лучшим, всегда доказывать. Даже когда некому.

Повисла тишина. Лайам смотрел в свою чашку, и его пальцы, сжимавшие фарфор, побелели.

— У него хорошо получается, — сказала я, и мой голос разорвал эту тишину, как колокол. Я сама не знала, зачем я это говорю, зачем я защищаю его перед его же семьей. — Он один из лучших на курсе. И не только по боевой магии. У него светлая голова.

Лайам резко поднял на меня глаза. В их серой, штормовой глубине мелькнуло что-то, чего я не смогла прочитать, — сложная, быстрая, как молния, эмоция. Удивление? Благодарность? Укол давней, забытой боли? Это было обнаженное, чистое чувство, и оно пронзило меня насквозь.

Вечер пролетел, как одно мгновение. Когда мы, наконец, вырвались из теплых объятий этого дома, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в немыслимые, драматичные цвета: розовый, переходящий в пурпур, и золотой, тающий на горизонте. В сумерках воздух стал прохладным и сладким. Мы долго шли молча.

— Прости, — сказал Лайам, когда вдали показались шпили Академии. Его голос был глухим, уставшим. — Я не планировал этого. Я вообще не хотел, чтобы ты… видела все это.

— Я знаю, — ответила я, и мой голос был мягче, чем шелк. — Но было… мило. Правда.

Он посмотрел на меня с недоверием, будто ожидая насмешки.

— Твоя семья — замечательная, — добавила я, глядя прямо перед собой. — Твои племянники тебя обожают, ты для них герой. И Сесиль чудесная, у нее золотое сердце. И Марк…

— Марк — идеальный, — резко, с горечью перебил Лайам. В его голосе звенела старая, заржавевшая сталь. — Всегда был идеальным. Правильным. Не то что я.

Я не знала, что ответить на эту боль, выплеснутую так внезапно. Любые слова были бы фальшивыми, жалкими. И поэтому я просто промолчала. Но я не отстранилась. Я продолжала идти рядом, плечом к плечу, и в этом молчании было больше понимания, чем в тысяче фраз.

У ворот Академии, под мерцающим светом магических фонарей, он остановился. Повернулся ко мне всем корпусом, заслоняя собой весь мир. Взял мою руку — медленно, почти нерешительно, будто спрашивая разрешения, — и поднес к губам. Его поцелуй был легким, невесомым, как прикосновение крыла бабочки или как падение лепестка на водную гладь. Но он обжег меня до самого основания души.

— Спасибо, — сказал он, и его дыхание согрело мою кожу. — За сегодня. За… все. Было… хорошо. По-настоящему.

— Я же обещала, — ответила я севшим голосом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, мешая говорить и дышать.

Он выпрямился, и в его глазах, которые только что были бездонными озерами боли, снова загорелся тот самый опасный, дьявольский огонек. Он вернулся. Мой Лайам-хаос.

— Следующее свидание, Эйра, пройдет строго по плану, — сказал он тоном, не терпящим возражений. В его устах это звучало как клятва и как угроза