Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

говорила откуда-то из-под толщи воды. Слова давались ей с трудом, будто она выталкивала из горла острые камни. — Ты, как всегда, права. Я дура. Конченная, безответственная дура. Завела нечисть, не подумала, что она может сбежать, как любое живое существо, поставила под удар нас обеих… Прости меня, Эйра. Пожалуйста, прости.

— Прощаю, — ответила я. И на этот раз мое сердце даже не шевельнулось. Это тоже была правда, но какая-то стерильная, как операционная палата. Я прощала ее, но я не была с ней до конца откровенна. Я уже носила в себе этот секрет, и он лежал на душе свинцовым слитком. — Но больше так не делай. Никогда. Пожалуйста.

— Не буду, — пообещала она, шмыгнув носом и вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони, как маленькая девочка. Она зажмурилась, глубоко вздохнула, а когда открыла глаза, в них уже не было слез. Вместо них загоралось что-то другое. Что-то лихорадочное, маниакальное. Знакомый, опасный огонек, который всегда предвещал, что тишина в нашей комнате — это затишье перед бурей. Ее губы дрогнули, растянулись в улыбке, сначала робкой и неуверенной, а потом всё шире, обнажая зубы. — Знаешь что⁈ — выпалила она, вскакивая с кровати так резко, что пружины жалобно взвыли. — Я сделаю новую зверушку!

Я уставилась на нее, чувствуя, как мои брови ползут вверх, а в душе закипает раздражение. Этого не может быть. Только не снова.

— Что? — переспросила я ледяным тоном, в котором звякнули льдинки.

— Новую зверушку! — Она уже металась по комнате, как торнадо, размахивая руками и чуть не сшибая вещи с полок. — Маленькую, супер-симпатичную, абсолютно ручную, которая никогда, слышишь, никогда не сбежит, потому что будет привязана ко мне магической нитью! Я как раз на каникулах прочитала про одну потрясающую, запретную технику! Мы можем создать магического питомца из подручных материалов! Немного некромантии, самую капельку для каркаса! Немного иллюзий для шерстки и блеска глазок! Совсем чуть-чуть трав из твоих запасов для запаха!..

— Мира, нет. — Мой голос прозвучал, как удар хлыста.

— Мира, ДА! — взревела она с каким-то безумным весельем, бросаясь к своему столу. Ящики вылетали из пазов с грохотом. На столешницу летели жутковатые ингредиенты: пожелтевшие кости мелких грызунов, перья ворона-падальщика, мотки серебряной проволоки, поблескивающие во мрак. — Он будет ма-а-аленьким, — она показала размер ладонями, чуть ли не приплясывая от нетерпения. — Вот такусеньким! И пушистым, как одуванчик! И с крылышками, как у летучей мыши! Я назову его Пушок! Представляешь, Эйра, у меня будет свой Пушок!

— Это будет Пушок-нежить, — мрачно, с ледяным сарказмом заметила я, с отвращением глядя на этот вертеп безумия. — От него будет разить мертвечиной и формалином за милю. Его перья будут осыпаться трупной пылью. Он будет пугать первокурсников до икоты и седых волос, и нас точно выгонят за создание незарегистрированной немертвой сущности!

— Ну и пусть! — крикнула она с вызовом и восторгом, уже раскладывая берцовые косточки в пентаграмму. — Пусть он будет ужасным и немнож-жечко мертвым! Зато он будет только моим! Понимаешь? Моим! Он будет смотреть только на меня, любить только меня и никогда, никогда, НИКОГДА меня не бросит! Не то что некоторые!

Я лишь махнула рукой, чувствуя, как во мне закипает бессильная злоба. Спорить с Мирой в таком состоянии — это то же самое, что пытаться голыми руками остановить несущийся с гор лавинный поток. Самоубийство. Некроманты. Что с них, одержимых смертью и жизнью, взять? Вечно им неймется, вечно им надо кого-то воскрешать, призывать, создавать, давать дурацкие имена и наполнять мир своими жуткими творениями. Пусть делает что хочет. Пусть. Лишь бы в этот раз ее рукотворный кошмар не сбежал, не мутировал и не принес кошмарное потомство на каком-нибудь забытом пыльном чердаке под лунным светом.

— Ладно. Черт с тобой. Делай своего Пушка, — бросила я резко, поднимаясь с кровати. Каждая мышца ныла от напряжения, хотелось бежать прочь из этого дурдома. — Только в этот раз, умоляю, позаботься о нормальной, бронированной, титановой клетке! И о защитных рунах, да таких, чтобы от них фонило за километр. И о том, чтобы он, мать твою, не был невидимым. Я не хочу наступать на него ночью.

— Будет сделано, мой генерал! — рявкнула она в шутливом военном приветствии, уже нависая над столом с раскаленной до красна проволокой в руке. Ее глаза горели огнем творческого безумия.

Разговор был окончен. Приговор подписан.

Я резким, злым движением сорвала плащ с крючка. Тяжелая, прорезиненная ткань хлестнула воздух. Я накинула его на плечи, чувствуя, как меня душит внезапная клаустрофобия, и вылетела в коридор, с грохотом захлопнув за собой дверь. Мне нужно было проветриться. Немедленно. Срочно. Вымыть из ноздрей запах пирожков, воска для свечей и поднимающейся некромантии. Мне нужно было подумать. Потому что впереди, за этим проклятым порогом, было воскресенье. А воскресенье означало…

Я сама не заметила, как перебирая ногами, словно в лихорадочном трансе, дошла до главного выхода из Академии. Солнцестояние было в самом разгаре, солнце висело в зените, заливая древнюю брусчатку внутреннего двора жидким, расплавленным золотом. Студенты сновали туда-сюда цветными пятнами, их смех и гомон сливались в бессмысленный, раздражающий гул. Кто-то спешил в город за покупками, кто-то возвращался с прогулки с букетами полевых цветов. Я шла сквозь эту толпу, как призрак, рассеянно кивая знакомым, не узнавая их лиц, и вдруг с ужасом и отвращением поняла, что мое тело делает что-то странное, неподконтрольное мне. Что-то постыдное.

Мое сердце замирало.

Каждый раз, когда я проходила мимо окна, выходящего на главную аллею. Этот предательский, мышечный орган замирал в груди, делал мучительную паузу, словно перед прыжком в пропасть. Каждый раз, когда за спиной раздавались четкие, тяжелые мужские шаги, вторившие эхом от каменных сводов, оно пропускало удар. Каждый раз, когда в толпе мелькала высокая, широкоплечая фигура со светлыми волосами, выгоревшими на солнце до цвета пшеницы, мое глупое, предательское, ничтожное сердце замирало, застывало на мгновение ледяной глыбой, а потом срывалось в бешеный, оглушительный галоп, колотясь где-то в горле, мешая дышать. Я задерживала дыхание, впивалась взглядом в лица прохожих, и мир вокруг замирал.

Это был не он. Вон тот парень в черной мантии — всего лишь угрюмый третьекурсник с артефакторики, у которого вечно обожжены брови. А тот, у фонтана, что так уверенно держится за плечи какой-то хохочущей девицы — какой-то незнакомый старшекурсник с факультета стихийников. Я выдыхала, чувствуя, как кровь отливает от щек, как отпускает внутренняя пружина. Я ругала себя последними словами. Самыми грязными и оскорбительными. Я шла дальше, но через минуту, через полминуты, дьявол подери, через десять секунд