Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Я хотела ответить, что смотрю на него исключительно с ненавистью и желанием испепелить, но шаги вдруг начали удаляться. Охранник, видимо, поленившись осматривать заваленный хламом этаж, решил, что скрип половиц был игрой его воображения, и двинулся в другое крыло. Его фонарь качнулся в последний раз, и коридор снова погрузился в спасительную тьму.

Тишина накрыла нас плотным, ватным куполом, нарушаемая лишь стуком моего собственного сердца.

Я уперлась ладонями в его грудь и толкнула изо всех сил. На этот раз он отступил. Медленно, неохотно, словно отрываясь от магнита. Между нашими телами образовалось несколько дюймов пространства, наполненного холодным воздухом и вихрем невысказанных слов.

— Ты… — начала я, чувствуя, как горят щеки, и понимая, что в темноте это должно быть заметно, как сигнальный костер. — Ты… Это было…

— Эффективно? — подсказал он, поправляя воротник рубашки спокойным, даже будничным жестом. — Мы остались незамеченными. Цель достигнута. Ты в безопасности, я в безопасности, наши репутации спасены. Не за что.

— Ты меня зажал в углу! Посреди ночи! В пустом коридоре! — мой голос сорвался на возмущенный, сдавленный визг.

— А ты предпочла бы, чтобы нас поймали, заковали в антимагические кандалы и с позором вышвырнули из Академии? — он элегантно приподнял бровь. — Или, может… — он наклонился чуть ближе, и его голос упал до конспиративного, интимного полушепота, — дело в том, что тебе понравилось, но ты боишься в этом признаться даже себе?

Я задохнулась от возмущения. Легкие обожгло, как будто я вдохнула пламя.

— Ничего мне не понравилось! — выпалила я, и голос предательски дал петуха. — Ты самоуверенный, наглый, возмутительный…

— Тише, — он неожиданно поднял руку и кивнул куда-то вверх. — Кошка.

Мой гневный спич рассыпался на полуслове. Действительно, сверху, с чердака, доносился звук. Тихий, но отчетливый: цок-цок-цок. Звук когтей, скребущих по дереву, которое уже успело рассохнуться за столетия. Словно кто-то настойчиво пытался открыть дверь изнутри.

— Она там, — сказала я, мгновенно забывая о своем негодовании. Охота вернулась в кровь. — На чердаке. И она все еще пытается открыть дверь. Она сама загнала себя в ловушку.

— Похоже на то, — Лайам подошел к двери, ведущей на чердак, и окинул ее скептическим взглядом. — Ну что, полезли? Насладимся местными красотами? Я слышал, там обитают призраки проваленных экзаменов и пыльные клещи размером с кулак.

Чердак встретил нас запахом. Это была сложная, многослойная симфония: базовая нота — это пыль, старая, сухая, вездесущая пыль столетий, от которой мгновенно запершило в носу. Средние ноты — запах старых книг и пергаментов, плесени, которой пропитались забытые карты звездного неба, и мышиного помета. И верхняя, самая тонкая нота — сладковатый аромат тлеющей магии, витающий в воздухе, как дым от потушенной свечи. Вокруг громоздились монументальные груды сломанной мебели, покореженные астрономические приборы, чьи линзы были разбиты, а медные ободья позеленели от времени. Сундуки с ржавыми замками, скелеты учебных скелетов, сброшенные за ненадобностью, мантии, проеденные молью до состояния кружева. Лунный свет, пробиваясь сквозь единственное круглое окошко под самым коньком крыши, падал на пол наклонным серебряным столбом, и в этом столбе, словно живые, плясали и кружились миллионы пылинок.

— Здесь как в склепе, — прошептала я, пробираясь между ящиками с надписью «Утилизировать. Опасно». Мой голос прозвучал глухо, зажатый старой мебелью.

— А ты часто бывала в склепах? — поинтересовался Лайам, и в его голосе я снова услышала усмешку. Он стряхнул пыль с плеча, как со скучного светского мероприятия.

— Только когда хоронила свои надежды на спокойную размеренную жизнь, — буркнула я, отодвигая ногой чей-то старый, треснувший череп (судя по рогам, демонический).

— О, это было после знакомства со мной? — он появился из-за груды книг, держа в руках старую подзорную трубу, и смотрел на меня с неподдельным любопытством.

— Именно, — кивнула я. — В тот самый день.

Он тихо рассмеялся. Смех был теплым, искренним, без поддевки, и этот звук, такой неожиданный в царстве пыли и паутины, почему-то заставил мои губы дрогнуть в улыбке. В темноте он не мог этого видеть, и я позволила себе эту маленькую слабость.

— Смотри, — вдруг сказал он, и его голос мгновенно стал серьезным, собранным. Вся игривость исчезла, как смытая водой акварель.

Я подошла ближе, стараясь не наступать на особенно подозрительные половицы. В дальнем углу чердака, в уютной нише, образованной сломанной астролябией и грудой старых профессорских мантий, расшитых серебряными звездами, горели два изумрудных огня. Багира лежала, свернувшись клубком, в гнезде из пушистых шарфов, страниц, вырванных из книг, и мягкого пуха, который она, видимо, надрала из старых перин. Ее поза была напряженной, уши прижаты к голове, но она не убегала. А потом я увидела причину.

— О боги, — выдохнула я, и воздух застрял в горле. Мои колени подогнулись, и я опустилась на грязный пол, не заботясь о мантии.

В гнезде, прижавшись к теплому, едва заметно вздымающемуся боку матери, копошились крошечные существа. Трое. Маленькие, не больше моего кулака, они были полупрозрачными, как и Багира, но их прозрачность была еще нежной, дымчатой, с молочным отливом. У них были огромные, непропорционально большие уши и крепко закрытые, еще слепые глазки. Они тыкались носиками в материнскую шерсть, издавая тоненький, едва слышный писк, похожий на звон хрустального колокольчика. Багира методично вылизывала их шершавым языком, и каждый раз, когда она поднимала голову, чтобы бросить на нас предупреждающий взгляд, из ее горла вырывалось низкое, вибрирующее рычание.

— Котята, — произнес Лайам, и в его голосе прозвучало неподдельное, искреннее изумление, какого я никогда раньше не слышала. Он опустился на корточки рядом со мной. — У нее котята.

— Я вижу, — прошептала я, не в силах оторвать взгляд. Они были невероятными. Их полупрозрачная шерстка переливалась в лунном свете, как дымка над водой, и казалось, что они сотканы из звездной пыли и лунного сияния.

Один из котят, самый крошечный, зевнул, показав микроскопические клычки, и уткнулся носом в материнский бок. Мое сердце дрогнуло и разорвалось на тысячу крошечных осколков.

— Ну и что нам теперь делать? — спросил Лайам, и это был риторический вопрос. Он не ждал ответа. Он смотрел на котят, и его лицо в лунном свете было серьезным и удивительно мягким, лишенным привычной маски насмешника. — Ты планировала тащить ее обратно в клетку. Но котят в виварий не посадишь. И в общежитие ты их не пронесешь, как ни старайся. Мира, конечно, попытается, но ее вычислит даже комендант-полукровка.

Я молчала. В моей голове проносились варианты, один другого хуже. В виварии их разлучат. Котят используют для исследований, потому