Жвачка 2 - Э. Мадес

— Мир, — впервые за всё это время он произносит моё имя так… ласково. По-настоящему. — Я тут ни при чём. Ваши разногласия с Константинычем — только ваши. Так что не делай из меня крайнего. Если хочешь совет — проанализируй всё то дерьмо, которое ты ему наговорила.

— Но…

— Мир…

— Дам ещё один. Можешь воспользоваться, можешь забить. Иногда нужно наступить на гордость и сделать первый шаг. Возможно, твой собеседник только этого и ждёт, чтобы продолжить шагать навстречу.

— Ты сейчас точно о моём дедушке говоришь? — смотрю на него, пытаясь разглядеть правду в темноте.

— Ты весь день ведёшь себя странно, путаешь меня, — приблизив лицо, вжимает меня в стену своим теплом. — Скажи, чего ты хочешь, Мира? Скажи — и я сделаю. Жилы наизнанку выверну, но исполню. Хочешь десять таких букетов и побрякушек? Двадцать? — значит, зацепило, значит, тяжёлый заряд попал куда надо. — Только скажи…

Дурочка ведомая.

Но… как же хочется поддаться. Просто упасть в эти руки, забыв про весь мир. Спаси и сохрани меня, грешницу…

— Матвей, — я накрываю его губы своими дрожащими пальцами, прерывая этот поток обещаний. Из глаз брызжут слёзы. Я всегда была той ещё плаксой, но при нём старалась быть сильной, не показывать, равной ему хотела казаться. — Остановись. Тебя Ингрид ждёт. Ей дари цветы и цацки. А я… у меня Шон. Он любит меня, — почти задыхаюсь. — Я не могу причинить ему такую боль.

Матвей перехватывает мою руку, сжимая запястье так крепко, что я чувствую каждый удар его пульса. Его глаза в полумраке вспыхивают болью.

— Твою мать, Бу… А мне-то что делать? — хрипит, прижимаясь лбом к моему. Мне сейчас тоже больно, не меньше, чем ему.

Рука перемещается с запястья на затылок, пальцы зарываются в волосы, притягивая ближе.

— Посмотри на меня. Скажи, что не чувствуешь того же.

Я хочу сказать. Правда хочу. Но вместо этого просто всхлипываю, вжимаясь затылком в его раскрытую ладонь. И это становится отправной точкой.

Матвей сминает мои губы в самом жадном поцелуе, от которого темнеет в глазах.

Горький вкус моего поражения с мятным привкусом отчаяния.

Я отвечаю, выплёскивая всю ту ярость и тоску, копившиеся с той ночи, когда он высадил меня у ворот дома. Или даже раньше — с момента первой лжи в институте Склифосовского у сто седьмой палаты.

Одежда мешает, она кажется лишней. Словно прочитав мои мысли, Аристов рвёт вверх мою домашнюю майку. Повинуюсь, помогая избавиться от преград, сама тяну рубашку в клетку с его плеч, скидывая её на пол, царапаю ногтями каменный пресс, подцепляя края футболки.

С секунду разглядываем друг друга, и наконец — долгожданное касание: ноющей грудью к его раскалённой коже. Я первая тянусь, выпрашивая его ласку. Хриплое мычание тонет в моих волосах, прежде чем Матвей подхватывает меня под бёдра, заставляя обхватить его талию ногами. Трусь о его ширинку ноющей промежностью — трусь, изнывая от желания немедленной разрядки.

Сжав до боли ягодицы, Матвей утаскивает меня вглубь квартиры, не прекращая шептать обещания: «Сейчас всё будет хорошо».

Впечатав меня в край стола, задевает бокал с недопитым вином. Жалобно звякнув, вслед за ним на пол летят ваза, цветы, красный пакет — всё опадает к его ногам.

Всё это не имеет значения. Сейчас есть только его губы на моей шее, зубы, задевающие кожу, и искры под веками. Я чувствую его везде — жёсткого, горячего, своего.

Бесстыжие руки разгуливают под резинкой пижамных штанов, мгновенно нащупывая все самые чувствительные точки.

Готова срываться вместе с ним снова и снова в этот омут. Едва огрубевшие пальцы парадоксально нежно начинают движения.

— Ещё… пожалуйста… — развожу шире ноги, запрокидывая голову.

Щелчок замка.

Звуки, врывающиеся в кухонное безумие, приводят в чувство.

Мы замираем в нелепой, слишком откровенной позе перед Лиамом.

Он пару секунд разглядывает нас — взмыленных, полураздетых, на фоне погрома.

— Оу… — выдавив короткий свист, без грамма осуждения кивает. В его глазах сплошное понимание. — Не подглядываю. Продолжайте.

Когда он разворачивается и уходит на второй этаж, прикрываюсь руками.

Но для меня это — знак. Будто вселенная дала мне пощёчину, чтобы я пришла в себя.

Я резко отстраняюсь, спрыгиваю со столешницы, бросаясь в сторону одежды. Матвей тяжело дышит, его глаза всё ещё чёрные от возбуждения, он тянется, игнорируя мои протесты.

— Нет. Всё.

— Мира…

— Ты как-то сказал — всему своё время, — голос дрожит, но я вкладываю в него всю оставшуюся волю. — Наше время вышло, Матвей. Прости, но я больше не в ответе за твои чувства. Уходи, пожалуйста.

Опустевший, холодный взгляд замирает на мне. Он долго смотрит на меня, потом — на тускло блестящее в полумраке кухни кольцо.

Ни слова не говоря, Матвей разворачивается к выходу, в коридоре подцепляет рубашку и майку, которые я совсем недавно так старательно с него сдирала.

Вспоминаю о спрятанных кроссовках и отправляюсь вслед за ним, но не успеваю сделать больше трёх шагов…

Входная дверь громко хлопает, погружая дом в оглушительную тишину.

Ощущая на губах соль его поцелуя, приседаю в эпицентре разгромленной кухни на мелко дрожащих икрах.

Грустно окидываю взглядом превращённые в бесформенное месиво раздавленные пирожные, перемешавшиеся с лепестками роз и осколками битого стекла. Вода из перевёрнутой вазы медленно течёт с края стола, собираясь в лужу на плитке.

Кривоватые белые стежки продолжают шиться.

Моя идеальная, выстроенная по линеечке жизнь только что была изнасилована прошлым.

— Ми? — негромкий голос Лиама сверху заставляет вздрогнуть. — Ты в порядке?

Сил что-либо ответить нет. Просто смотрю на свои руки: пальцы, испачканные в креме, горящие от его кожи ладоши, на издевательски давящий вокруг безымянного пальца обод.

Поднимаю взгляд, цепляясь за духовой шкаф. Там, сквозь копчёное стекло, просматриваются белые кроссовки Матвея.

Грустно посмеиваюсь с тяжестью в груди.

Облегчения нет.

Есть только холод, затекающий в лёгкие вместо кислорода.

26

Кажется, Матвей Андреевич наконец-то услышал меня.

Та ночь изменила всё.

Неловкость исчезла, сменившись ледяной дистанцией: мы почти не разговариваем и старательно не смотрим друг другу в глаза.

Три недели пролетели в рабочем аду. Подготовка к отчётным концертам, аттестация и перевод моих девочек на следующую ступень — в класс профессионального мастерства. Это время всегда выжимает досуха — и физически, и морально.

После определённого этапа от меня зависит не так много, однако на мои плечи ложится другое бремя — отбиваться от родителей, для каждого из которых их ребёнок — непризнанный гений, и именно их дочь обязана пройти в «большой балет».

Большинство родителей