Жвачка 2 - Э. Мадес

— Спасибо, но нет, — отрезаю я, стараясь, чтобы голос не превратился в скрежет пуантов по паркету. Видимо, промахиваюсь, о чем говорит прямой взгляд Ли и вздернутые брови Нельсон. — Извини, я совершенно разнервничалась, Эмми улетает с Ли в Париж, и для нас обеих это первая такая долгая разлука. Она и так места себе не находит: храбрится, обещает быть взрослой, но я-то знаю — под утро она всё равно по привычке будет искать меня рукой на подушке. А после свадьбы... — я делаю паузу, намеренно глядя в этот момент на Аристова. — В общем, она только вернется, и я хочу провести с дочерью каждую оставшуюся минуту. Так что пока — никаких ночевок вне дома.

Зачем-то в этот момент я снова смотрю прямо на Аристова. Проверяю, дошло ли?

Малолетняя интриганка продолжает свою игру, а я окончательно уверяюсь, что вкусы у Матвея с годами не меняются.

Опять те же эмоциональные горки.

Опять та же дешевая кислятина в высоком флюте.

Опять слюнявые фантазии очередной девицы, уверенной в своей исключительности. Всё идет по кругу, и от этого дежавю во рту становится горько.

Взгляд падает на её ярко-красное платье. В голове, точно заезженная пластинка, всплывает давний разговор Матвея с Кимом, подслушанный мной, кажется, целую жизнь назад. Мо тогда делился с братом своим восприятием красного на женщинах: для него это был маркер отчаяния. Женский капслок, кричащий на всю улицу: "Трахни меня!"

Мне всегда хотелось быть в глазах Аристова чем-то бесценным, штучным экземпляром, а не очередной дешёвкой, выбравшей самый очевидный цвет для привлечения внимания.

Именно поэтому в моем гардеробе до сих пор нет ни одного ярко-красного лоскута.

Глядя на победный вид мисс Нельсон, я едва сдерживаю истерический смешок. Ингрид загадочно прихлебывает игристое, ставя жирную точку в моих размышлениях. До чего же это должно быть унизительно — начинать свои первые после меня отношения с таким сомнительным "великолепием".

Я знаю, что гордыня — смертный грех. Сравнивать себя с кем-то, возвышаясь на фоне чужой посредственности, мелко.

Но как иначе?

Где я — где она?

Глаза Матвея находят мои.

Я вижу, как его губы кривятся в едва заметной, издевательской усмешке. Он не просто смотрит — он читает мои мысли, как открытую книгу.

Его взгляд медленно, почти детально, оглаживает изгибы красного платья Ингрид и снова возвращается ко мне. Может, это игры моего разума, но в глубине его зрачков я вижу то самое брезгливое узнавание "маркера".

Он знает, что я помню его слова? Знает, что я сейчас мысленно уничтожаю его пассию, препарируя её пустоту под этим алым шёлком? Этот безмолвный контакт кажется интимнее любого поцелуя: Матвей будто признаёт, что я — единственная, кто способен прочитать его истинные мысли.

— Добрый вечер, — тонкий голосок за моей спиной заставляет всех за столом замереть.

Эмми стоит в дверях, и в её взгляде больше нет ни замков, ни предвкушения чуда. Она выглядит пугающе серьезной. Словно внутри её розового мира что-то оборвалось, оставив после себя тихую, серую пустоту.

— Привет, Эмс! — Шон тут же подрывается с места, сияя гостеприимством. — Садись скорее, мама приготовила столько вкусностей.

Он услужливо отодвигает для неё стул, но дочке нет дела до еды.

— Я не хочу есть, — а после короткой, тяжелой паузы добавляет механическое: — Спасибо.

— А пирожные? Я привез всё, что ты любишь.

Она лишь слабо пожимает плечами, усаживаясь на край стула. Я перевожу взгляд на Лиама, потом вынужденно на Матвея — оба молчат, впиваясь глазами в каждое её движение.

Повисшее в воздухе напряжение может запросто полопать все лампочки в люстре.

Шон, не замечая или игнорируя холод, водружает перед ней огромную коробку. Эмми медленно достает один-единственный эклер и кладет его перед собой.

— Ой, а мы тьебе столько всего принесли! — вскакивая вслед за Шоном, Ингрид.

Её ужасное произношение режет слух, как пенопласт по стеклу. Она начинает стаскивать к столу гору пакетов, превращая ужин в какой-то аттракцион.

Хах…

Как бы сказала Майя, чудесная прима, с которой я успела подружиться за время работы в России: «Третий акт Марлезонского балета».

Тысячу чертей! Кажется, до финала я просто не доживу.

— Думаю, за столом будет неудобно всё это разбирать, — смотрю на нетронутое ризотто и понимаю, что еда в горло больше не лезет. — Давайте переместимся в гостиную. Эмми, хочешь распаковать подарки?

Эмс всё так же молча кивает, и я немного выдыхаю: кажется, она оттаяла.

Все устраиваются на пушистом ковре перед экраном с пылающим цифровым камином. Идеальная картинка для открытки, если не знать, что скрывается за этим фальшивым уютом. Лиам занимает угол П-образного дивана, Шон с бокалом вина приземляется справа от него. В противоположный угол забивается Матвей, к которому тут же приклеивается Ингрид, не выпускающая из рук свое просекко. Мы распределяемся по комнате, как фигуры на доске, стараясь сохранять дистанцию.

Эмми садится чуть впереди, поочередно перебирая яркие коробки и пакетики.

Предпочитаю наблюдать за этой «идиллией» издалека. Суечусь у стола, наводя видимость порядка, а на деле — просто выигрываю время, чтобы не входить в этот душный круг, где каждый вдох дается с трудом.

Ингрид выбрала для неё сиреневый рюкзак с принцессами и куклу в пышном платье того же цвета.

— Надеюсь, ты льюбишь Барби и фиолетовый? Я в детстве льюбила, — воркует она, пытаясь заглянуть Эмми в глаза.

Мои брови непроизвольно ползут вверх от «тактичности» дочери. Я её такому не учила.

Честное слово.

— Не люблю кукол. И этот цвет тоже, — отрезает мармеладина, толком не рассмотрев подарки, пихает их обратно в пакет.

Хочу сделать замечание, но Лиам меня опережает, громко и очень вовремя прочищая горло.

— Спасибо, Грита!

Я улыбаюсь.

Мысль о том, что исковерканное имя бесячей сучки звучит как песья кличка, приводит в восторг. И, судя по тому, как неоднозначно усмехается Аристов, глядя на нашу общую дочь, он со мной солидарен. «Грита» выдавливает ответную улыбку, однако градус её настроения стремительно падает.

Шон вручает маленькой вредине огромного медведя из её любимого отдела и набор для творчества «от скуки в самолете».

— Спасибо, Шон. Я назову его Тед.

Забавный и очень колючий факт: с тех пор как в нашей жизни возник биологический отец, все медведи от Шона получают одно и то же имя, меняется только порядковый номер. Эмми маркирует их как отработанный материал.

Вступивший в эту негласную гонку Матвей протягивает ей свой пакет, в котором дорожная подушка и массивные наушники с надкушенным яблоком на упаковке.

— Мне очень нравится, Мо... — впервые за вечер расцветает