Город с запахом шоколада - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

— Значит, вы с Дмитрием… — Варт попытался выбрать подходящее слово, — задружились?

Жаклин рассмеялась и намеренно повторила его личную фразу:

— Можно и так сказать.

— Что-нибудь вам рассказывал?

— Инспектор, много чего — и мне хватит для статьи, но не настолько падок, чтоб рассказывать то, что интересует вас. Если он — правая рука главаря, нет у него такого права говорить о какао и прочем.

— Но что-то он вам о себе говорил?

Жаклин подумала пару секунд.

— Говорил, как одобряет политику кайзера. Ложь, конечно. Лемешев толкает агитационные речи в «Черном якоре» по пятницам. Просто не в курсе, что я и там бываю, под другой личиной. Только зачем тогда ему помогать добровольцем на расфортификации — ума не приложу, — поделилась газетчица. А у Варта аж поджилки потеплели. Расфортификация — это доступ к подземельям. — Так-то он лентяй, пил бы и жрал и… — поглядела на инспектора и явно съязвила: — и задруживался бы со всякими. Ну, вы понимаете.

Вот как. Варт сделал пометки. Значит, Дмитрий Лемешев. Если говорить откажется, есть его отец-мясник. И знакомые на рынке.

— Я освобожу вас, — захлопнул он папку. — Но вы подпишете документ, в котором обязуетесь не покидать Штеттин в течение месяца, мадам Дюссолье. И оказать моей сестре услугу.

— Мадемуазель, не мадам, — поправила его Жаклин кокетливо.

— Это не имеет значения.

Потому что после всего — какая она мадемуазель? Что за век, что за нравы.

— А какого рода услуга?

— Передадите ей шоколадное наследие семьи Дюссолье.

Глава 22

Не бойся, я прикрою

Темноты боятся скелеты в шкафу,

Рвётся от нагрузки всемирная сеть.

Нам двоим достался один парашют:

Значит, прыгнем вместе и будем лететь.

Би-2. Лайки.

Вартислав.

— Вернуть в камеру? — Адлер даже расхохотался. — Так быстро передумал, Ветров?

Вартислав поиграл бровями насмешливо. Пилюли антипирина сделали свою работу — хоть что-то хорошее в этом веке, вроде Марииного порошка — и боли его больше не донимали. Настроение сделалось бодрое и даже азартное.

— А вам удалось получить от Бороды хоть какие сведения?

Комиссар помрачнел. Поводил карандашом по узору пустой пепельницы. Все, как Вартислав предсказывал. Купец купца видит издалека. Невыгодно сдавать информацию тому, кто все, что может — кулаками махать.

— Значит, хочешь внедриться как свой?

— Есть у меня зацепка, — Вартислав стащил китель через голову и бросил на стул. Разлохматил волосы. Сунулся в шкаф, где сложил свои старые вещи. — Верните Бороду в общую камеру часа через два-три. А ближе у концу… службы заберите меня на допрос. Да вышлите кого погрубее. И… — он заглянул в то самое зеркало, перед которым прихорашивалась Жаклин, — ударьте меня пару раз по лицу, что ли.

Адлер покачал головой.

— Отчаянный ты, Ветров. Неужто какао того стоит?

— Какао — приятный довесок к главной цели. Я лишь не хочу ходить по улицам, оглядываясь.

— Но ты и так теперь будешь ходить по улицам, оглядываясь. Теперь ты из полиции. Потенциально ненавистный горожанам член общества. Знаешь, сколько в городе бунтовщиков?

— С этим уж разберусь как-нибудь.

Достаточно, чтобы Мария могла. Бог мой, он и вправду думает о ней как о сестре. Только о кровных заботятся, не щадя собственного живота.

— И контрабандистов всем одним махом не выкорчуешь.

Варт упрямо стиснул зубы.

— Вы меня отговариваете, комиссар?

— Господь сохрани. Ты переоденься, а потом тебя раскрасим… для правдоподобия.

Варт кивнул, а Адлер пробормотал:

— Идейный ишь какой…

* * *

Маша.

Фрау Фрунзе — конечно, золотой человек. Без лишних слов — вернее, она, конечно, что-то ворчала и причитала, но по-немецки, так что для Маши большого смысла сказанное не имело — поставила кипятить воду.

Краузе их оставил одних, как и обещал. Убрел к приятелю, бедняга, как его ни жаль. Маша мечтала под одеяло и спрятаться, но фрау не разрешила — приказала всю одежду снять прям сейчас — жестов, не терпящих возражений, было достаточно — до сорочки, и ту стыдно задрала да давай проверять кости одну за другой.

Маша пыталась брыкаться, да куда там! Ей сунули в рот кусок сдобного хлеба и велели не дергаться. Хлеб неожиданно оказался теплым и добрым, и слезы солоно поползли по опухшим щекам. Где-то фрау Фрунзе надавила, где-то Маша подпрыгнула, и немка поцокала языком неодобрительно. Затем отвела ее в ванную комнату, открыла кран набирать воды, влила горячей, велела залезть и скребла ее, доливала горячей воды, скребла еще. Волосы полоскала до белого каления, в чем-то, что пахло не то розмарином, не то полем… Мыльный корень?.. И снова доливала, и снова скребла, до тех пор, пока Машу уже почти не развезло совсем, а холод из-за грудины не сдался.

Тогда и лицо посмотрела, и тряпочкой попромакивала, и мазью легонько покасалась, и ребра перебинтовала, дала новую сорочку — большую безразмерно — и какой-то пахучий халат завернуться, волосы замотала в полотенце…

Маша никогда бы не согласилась дать кому-то ее мыть. Это унизительно, это неприлично, так нельзя, но сейчас… почему-то она себя так не чувствовала.

Фоау Фрунзе состряпала между делом кашу вариться на чугунной квадратной печке и усадила за стол. Поставила пить чай и есть кашу.

И второй глаз неожиданно увидел лучик света. Даже раньше, чем предрекал Вартислав. Маша зачерпнула ложку вкуснющей горячей пшенной каши на сливках, проглотила и… расплакалась.

Фрау ее обняла, погладила по спине… Что-то приговаривая и напевая, как делал Варт в лавке… Маша обняла фрау в ответ.

— Danke, frau Frunze… danke… schon…

Она говорила неправильно, ужасно неправильно. И непростительно мало. Но фрау не обиделась. Отстранила ее легонько, взяла щеки в ладони. У нее была сморщенная обветренная кожа, некрасивые черты лица — слишком броские, и глазки маленькие, с выцветшими ресницами, а нос картошкой. Редкие почти совсем седые волосы скручены в узел на затылке, так туго, что виски перекашиваюся. Да и все сама по себе — нескладная, прямо-таки квадратно-круглая. Но во взгляде ее лучилось тепло, добро, и этого внутреннего света души было достаточно, чтобы посчитать ее самой красивой на свете фрау Фрунзе.

— Alles wird gut, Marie, — сказала женщина ласково. — Alles wird gut.

И легонько поцеловала ее в лоб, как дочку. А после показала на кровать за приоткрытой дверью —