Город с запахом шоколада - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

* * *

Вартислав.

Будь благословен тот, кто изобрел конные трамваи. После службы и не первой бессонной ночи он бы просто не долез до Фалькен штрассе. Болело все, в камере тоже силами помериться пришлось.

Проезд стоил всего три пфеннига, так что торговаться он не стал. Отвесил денег усачу в сером теплом кителе и забрался по лесенке в салон. Уселся у окна, подпирая рукой так и съезжающую голову. Комиссар Адлер сказал выходить у Брандебургских ворот. Их-то уж он не проворонит…

На прочих пассажиров и то, как изменилось все, где прежде была стена и лес, а теперь кони тянут вагончик по рельсам, ему было плевать. Спать. Где угодно — хоть на полу во дворе, кабинете, камере, между крыс и вонючих мужиков.

Но прежде он должен увидеть Марию. Это будто правильно просто… Возвращаться домой спать, даже если на несколько часов, а не куда-то на пол во дворе, где и не знает никто — это правильно, где горит огонь, и она рассказывает очередную чудную сказку…

Кони заржали, что-то дернуло, и шею ему тоже дернуло. Кажется, Варт успел задремать.

Зато он узнал многое. Правильно забросил крючок для начала.

Дмитрий Лемешев — у Бороды посредник: бунтовщик, торговец, проныра, по всему городу трется, про всех все знает. Бороться не мастак, а вот в разговоре скользкий, и Варт успешно всучил ему все, чего тот хотел: куски собственной истории. Да он бастард — терять ему нечего, товаром разжиться не успел — полицаям обвинять его не в чем, и, кажись, они это сообразили наконец. Вся беда в том, что с Бородой схлестнулся. Вот и заподозрили. Теперь освободят, вероятно. Женщин уже отпускают понемногу. Но в трактире переворачивают каждую досточку.

Как он до «Коромысла» добрался? Да терся в порту и искал колониальный товар — есть у него лодчонка, собирался толкнуть где по Балтике. И новую жизнь начать. Много уметь тут не надо — когда кому горит, всегда узнать можно. Жаль неудавшейся сделки, да пойдет, другая авось выгорит…

Сочувствую, херр Лемешев: одна из ночных бабочек наплела, что вы правая рука главаря. Сам слышал. Так что вас, наверно, еще потрясут. Как и самого главаря.

Когда основательно Бороду бросили в общую камеру, бороды при нем больше не было, и оброс медведь красками от синего до розового. Тем не менее — народ его узнал, обрадовался. А Дмитрий полез доклад держать. Варт притворился спящим — хотя тут и притворяться было не нужно. Заснул быстро, проснулся — еще быстрее. От пинка по старой ране.

Безбородый Борода потребовал меряться силами. И коли выиграет залетный бастард — покалякать по душам, так и быть. Утонет, не дай бог, на лодочке-то в море Балтийском, коли не помочь. Ох и пошвыряли они друг друга по всей камере… Сломанные ребра давят так, что не выдохнуть. Кажется, на три больше прежнего.

Варт особенно это почувствовал, когда соскочил с подножки трамвая у ворот. Побрел по Фалькен штрассу, припадая на напухшее колено и поскальзываясь то и дело, как последний фланер, меж светящихся окон к заветному своему. Хорошо, что жесткий китель не стал надевать. Комиссар наказал хранить честь мундира и в следующий раз так не перерабатывать.

Крепко побитый Безбородый наказал отыскать, как отпустят, Петра, конюха в трамвайном депо. И передать «Орион развязал свой пояс, Роберта отпусти». Если верить догадке Мари, отпустить Петр должен как раз какао-бобы. А Варт тут и поймает.

Он настоял, что пойдет сам. А если комиссар считает, что нет ему веры…

Но чертов комиссар, конечно, считал, что есть. Насчет оплаты Борода лишь таинственно усмехнулся в покореженный кулак. И сказал, что Петр все разъяснит. Как бы опасно это ни звучало, завтра он пойдет к конюху.

Вот он. Дом. Взобраться бы еще на этаж…

* * *

Маша.

Под одеялом можно было разнежиться, даже когда проспалась, и все ужасы смазались. На тумбочке нашлось теплое молоко на горячем кирпиче с полотенцем, зажженная еле-еле керосинка и… ее сумочка. Маша уселась, сделала глоток, размазывая пенку языком — мм, стопилось слегка, хоть ряжанку делай! Повернула колесико лампы, чтобы стало светлее, и начала рыться в личных богатствах. Телефон, что как умер, так и все… Крем для лица и мазь на удары и раны. То, что надо! Выскочила из-под одеяла к зеркалу взглянуть… гм… жизни в лицо.

Лицо у жизни было крепко покоцанное.

— Ничего, — прошептала Маша самой себе, выдавливая на пальцы мазь и осторожно накладывая толстым слоем на нос и пострадавшее веко, — организм наш сотворен так, чтобы регенерировать даже без мази… А тут и фрау постаралась, и я. Все будет хорошо. Как там она говорила?.. Alles wird gut, Marie. Ты и сама это знаешь. Просто порой надо, чтобы напомнил кто-то посторонний. И как хорошо все же, если такой посторонний есть. А ты хотела сбежать по старой привычке…

Нашелся ресфедер — выщипать лишнее на подбородке и здоровой брови — и тоналка, замаскировать ужасы войны. И бальзам для потрескавшихся губ, и волшебная камфорная «звёздочка» намазать виски и избавиться от головной боли. Карамелька за щеку. Даже заряженный повербанк отыскался, и телефон послушно включился и согласился сыграть любимые песни… Прежде, чем поддаться искушению и нажать «плей», Маша накинула пуховой платок и осторожно выглянула в гостиную.

Фрау жила на третьем, последнем этаже, и на чердачок с квартирой Краузе подниматься следовало уже из ее гостиной. В доме тихо, только тихо потрескивает уютный печкин огонек, а на столе пряники.

Никого нет дома.

Волшебная фраза.

Бачата, Испания. И можно потанцевать вокруг обеденного стола в обнимку со стаканом молока, устроить театр теней на стенах и вымахивать легким платком крылья орла.

И будто ничего не было… Будто ничего не будет.

В дверь постучали с лестницы.

Маша замерла. Испанский плейлист безмятежно дрожал «мятежным ангелом». Но резко выключить — значит спалиться, что она здесь. Она потихоньку уменьшила громкость до нуля, и только потом коснулась квадратика «стоп».

Стук повторился.

Спрашивать по-русски «кто там» как-то неудобно, по-польски — тоже, а как по-немецки?..

Маша двинулась бочком к печи — сбоку стояла кочерга. Мало ли…

— Frau Frunze! — раздалось приглушенное.

Голос Варта она узнала без колебаний. Внутри что-то затрепетало. Она запрещала себе думать о нем и всем внешнем мире, запрещала и думать снова позволять ему заботиться и помогать, но вот