Город с запахом шоколада - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

— Признаю — доверься я тебе, не было бы облавы и тюрьмы, и твоего кителя. И мне искренне жаль. Но знай я про Отто — а ты не нашел нужным мне рассказать — я нашла бы способ подать ему знак, что Василий опасен. И всего этого удалось бы избежать. Так что ошибка не только моя. Ты тоже не сотрудничаешь.

Он пожевал губы, тяжело вздохнул. Но вынужденно кивнул. Маша разровняла пальцами скатерку.

— Знаешь, есть такая песня «я опять уйду одна», — упрямо мотнула она головой. — Как-то так сложилось, положиться было не на кого особо, и я даже этим немного гордилась… Что иду свой путь одна. Да, тоскливо иногда и страшно, зато и риски тоже все мои личные — все честно, ответственность я ни на кого не перекладывала. И вдруг — появляешься ты и берешь ее на себя. А мне остается чувствовать себя глупой и виноватой. Не хочу сказать, что я против… Ты… великолепен. Но я слишком привыкла, понимаешь, — развела руками, — действовать самостоятельно.

Варт продолжал кивать.

— Понимаю. Я тоже привык. Идти один. И брать риск и ответственность на себя. За тех, кто под крылом. Я же тебе обещал — ты не будешь одна. Так зачем?

Настала очередь Маши кивать и вздыхать.

— Технически да, но практически…

— И не привык, что кто-то из-под крыла… полезет на рожон, даже если убиться может!

Глаза у него так и горели — то ли возмущением, то ли восхищением, то ли тем и другим сразу. Маша пригубила свой кофе, медленно выдохнула и едко парировала:

— Ты тоже мог убиться, а на рожон полез. Разве нет?

— Я мужчина, Мари! Мужчина должен, — Варт даже кулаком по столу стукнул, но поморщился — рука болела после драк.

— А почему женщина не должна? Женщина — тоже человек, к твоему сведению. С чувствами, знаниями, умениями и прочим багажом жизни. Она не приз, не ваза на пьедестале, не та, чей удел — прятаться под чужим крылом, даже если взяли!

Вартислав глотнул слишком много кофе и обжегся. Замахал ладонью у открытого рта, пытаясь остудить небо. Маша молча встала, налила воды в стакан и протянула ему.

— Знаю. В семнадцатом веке такие суждения никому и в голову не приходили. А я вот смотрю фильмы про дам и кавалеров того времени — не феминисткие которые — и думаю: ну как, как она могла сидеть сложа руки и плача или вышивая цветочки, когда ее любимый на волосок от смерти висел и надрывался⁈. Что за любовь такая?.. Хотя я и не феминистка.

Варт отдышался и уточнил, отставив стакан:

— Так вот почему ты без дела сидеть при мне не хочешь?

— Конечно!

Понял наконец!

— Я — твой любимый?

Ох, что за лукавая рожа! До глубины возмущенная Маша задохнулась, схватилась за древко ложки, но та была в каше, пряник запустить — жалко пряника, вилки нет, плескать кофе — слишком драматично и жалко эту набитую физиономию… Поджала губы и уткнулась в чашку:

— Мой любимый брат. Отвали со своими подколами, гусь хрустальный.

Он расхохотался.

— Почему «гусь хрустальный»?

— Не знаю. Город такой в России есть.

Надкусила пряник, половину с размаху.

— И что с ним не так?

— А потшэму даужно быть не так?

— Потому что ты так называешь меня всякий раз, как недовольна.

— Не когда недовольна. А когда выпендриваешься. Ладно… — она отставила кофе, отерла рот от крошек и встала. — Хватит шуточки шутить. Не хочешь делиться тайнами следствия — не делись, я не стану тебе под руку лезть, дел у меня и своих в лавке до…

Но он ей так просто уйти с поля сражения не позволил. Подхватил под локоток и дернул на себя. Маша с писком завалилась прямо в мужские объятия, на грудь, на которой проспала всю ночь и даже почти не постеснялась, но что было ночью — всегда проще, чем-то, что при свете дня.

Варт стиснул крепко и смотрел прямо в глаза. Ждал, когда она перестанет трепыхаться и сделает то же самое. Только морщился, когда слишком больно билась в ребра. Но Машины ребра тоже болели, как и вся дыхалка. Проще было притихнуть и послушать… что он имеет такого сказать.

Ох и красавцы они сейчас оба.

— Душа моя, — о, как это прозвучало из его уст! — я же говорил давеча: я переделаю паспорт. И выучусь кириллице. И тогда — перестану быть тебе братом. Совершенно точно.

Эхм. Если бы прежде в ее жизни был такой мужчина. Впрочем, наверно, хорошо, что не было. Тогда не встретила бы этого. И он… хороший. Лучший. И вообще, он в самом настоящим «прежде» и дожидался. Тронутая Маша прочертила пальцем шов халата на его плече, но не смогла не съязвить:

— А до тех пор… значит, мы можем спать в одной кровати? — и фыркнула.

Он тепло засмеялся и покачал головой.

— Нет, я буду жить здесь, у фрау Гертруды.

— А… а… как это?

Все слова вдруг растерялись. Ну верно… что он выдумал такое⁈. Только что твердил, что будет рядом хоть бы хны и надо слушаться, а теперь…

— Ты же говорил, что мне одной опасно, что нельзя…

— Ты не будешь одна.

Он откровенно потешался! Но Маша не понимала скрытого смысла, и ничего не могла с собой поделать.

— А лавка?.. Я ее бросить не могу, это же «Грифон»!.. — потрясла указательным пальцем ему перед носом.

Варт хмыкнул весело.

— Будет тебе «Грифон».

— Он, вообще-то, тебе был… Как память.

— А я приду на третью чашку какао, лихо одноглазое.

— «Душа моя» — звучало лучше.

— Тебе не к лицу.

— Сам ты одноглазый… — надулась Маша, отворачиваясь, но с коленей не слезая — тепло слишком и безопасно там. Потом заерзала, обернулась обратно — ведь кто владеет знанием, тот владеет миром: — Так что ты такое придумал, что и оставить меня тебе не страшно, и сам вот это отдельно… я надоела тебе, да?.. Тем, что на рожон лезу?

Так всегда было… Пятки и душа зайцем в них на миг похолодели. Хоть нутро и посмеивалось над сомнениями: ежу