Нездоровая одержимость - Ана К. Блэклейс

дрожать. В считанные секунды десятки охранников наводняют зал из двух доступных входов, держа оружие наготове. Я ожидала, что они направят его на Приста, но вместо этого по мановению пальца Мариуса дула поворачиваются ко мне.

Черная стена преграждает мне обзор.

Я моргаю несколько раз, пока не понимаю, что это Прист — он добрался до меня так быстро, что я не заметила его движения. Вряд ли кто-то заметил, вероятно, потому что он сорвался с места в тот самый миг, когда Мариус только потянулся к кнопке. Теперь он закрывает меня от линии огня.

— Ты готов умереть за нее? — слышу я голос Мариуса с какой-то теневой эмоцией, которую не могу распознать. — Это романтично, но боюсь, ей это не поможет. Мы можем просто уложить тебя, а потом убить и ее. Я имею в виду, посмотри вокруг. Нас десятки, а ты один. Каким бы быстрым ты ни был, ты не сможешь увернуться от десятков пуль одновременно. — Это звучит скорее как вызов, чем как констатация факта.

— Отпусти ее, — говорит Прист. Затем, после короткой паузы: — Я сделаю что угодно. — Хотя его тон не меняется, мне кажется, это самый уязвимый голос, какой я только слышала у него — не считая тех ночей, что мы провели вместе.

— Ты говоришь это так бесстрастно, но смысл твоих слов выдает тебя. — Когда Мариус заговаривает снова, кажется, что он подошел ближе, словно склонился к нам. — Я думал, ты виновен лишь в грехе похоти, но нет. Ты не просто вожделеешь ее. Ты влюблен. Искренне, чисто влюблен. Поразительно. Я не думал, что такая ищейка, как ты, вообще на это способна. Я имею в виду, ты, блядь, и не должен быть способен — вас именно так и вербуют.

Эти последние слова пробуждают во мне что-то, что я изо всех сил пыталась подавить все это время. Я хватаюсь за куртку Приста, притягивая себя ближе к нему. Прежде чем заговорить, я вдыхаю его аромат осенних ночей и опасного мужчины, возможно, в последний раз. Меня захлестывает чувство вины.

— Просто отпусти это, — шепчу я. — Я пойду добровольно. Я с радостью умру, если это понадобится, чтобы спасти твою жизнь. Только прости меня, если сможешь. Я пришла сюда, пытаясь спасти тебя, но я все запорола, и я сделаю что угодно, чтобы все исправить. Мне так жаль, пожалуйста, видит Бог, я надеюсь, ты мне веришь.

Его мускулы под курткой натягиваются. Я запечатлеваю поцелуй прямо посреди его спины, а затем делаю долгий, прерывистый вдох, впитывая его запах. Собрав все свое мужество, я выхожу из-за его спины, и он не пытается меня остановить. Он лишь поворачивает голову в сторону, чтобы посмотреть на меня сверху вниз.

Мои глаза горят от вины, когда встречаются с его взглядом. Эти прекрасные золотистые, похожие на рысьи глаза, в которых я чувствую себя такой понятой; эта душераздирающая глубина и лицо такой брутальной красоты. Вечно присутствующая, но приглушенная жестокость исчезла, сменившись чем-то, что я не могу прочесть, но отчетливо ощущаю — тихим, но напряженным.

— Прости меня, — повторяю я со слезами на глазах. Я пожираю его взглядом, понимая, что он знает. Он видел меня зажатой между теми тремя парнями, и если бы мы выжили в эту ночь, мы были бы сломлены навсегда.

По крайней мере, я не заберу это бремя с собой в могилу — эту ложь, которую я никогда не произносила, но в которой жила. Если после смерти все еще любят, то я, по крайней мере, буду любить его без ограничений и болезненного гнета тайн.

Я поворачиваюсь к Мариусу, сжимая кулаки. Я встаю перед Пристом, заслоняя своим телом как можно большую часть его фигуры.

— Давай, командуй своему расстрельному отряду, — говорю я Мариусу. — Если это то, что нужно, чтобы удовлетворить твою жажду боли и страданий.

Мариус окидывает меня взглядом, словно все еще взвешивает решение. Я усмехаюсь, желая, чтобы он поскорее с этим покончил.

— Ну же, ты ведь уже сделал выбор, — говорю я. — Ты уже заставил одного парня нажать на курок. Что же теперь тянешь?

Мариус просто поднимает глаза, будто ответ стоит у меня за спиной.

Прист, должно быть, что-то сделал.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, как он целится из пистолета прямо в Мариуса поверх моей головы. Лощеное, черное, эффективное с виду оружие.

— Ты сдохнешь раньше, чем любой из твоих лакеев коснется своего пистолета, — заявляет он с таким спокойствием в голосе, которое могло бы вскрыть череп.

— И ты быстро отправишься следом, — парирует Мариус.

— Я бы не был так уверен. — Затем, обращаясь к людям: — Если кто-то из вас нажмет на курок, Зейн Торнгрен прикажет убить вас всех, как только вы выйдете из этого зала.

Мариус хранит молчание, покусывая щеку изнутри, его взгляд ожесточается.

— Смело со стороны Торнгрена — объединиться с тобой против члена Триумвирата. Смело, но не неожиданно. Вот почему я обзавелся собственными союзниками. — По его сигналу люди, толпившиеся у одного из входов, расступаются, освобождая дорогу самому неожиданному человеку.

Совершенно лысая голова с этими жутко неподвижными глазами, каждая рука спрятана в противоположный рукав рясы — это сразу бьет по мне. Он устремляет на меня взгляд, от которого бросает в дрожь, словно он — само воплощение зла. Я прижимаюсь ближе к Присту, под его все еще вытянутые руки с пистолетом, словно могу защитить его от чистой злобы, исходящей от этого человека. От подобия улыбки, что порхает на его бледных губах.

— Похоже, вы были правы, Отец Кузницы, — говорит Мариус. — Старший брат и впрямь сорвался с катушек. Мне жаль, что ваши надежды вернуть его на путь истинный рухнули. — Затем, обращаясь к Присту: — До Отцов Кузницы дошли слухи, и доказательства, — что ты пошел против системы. Обоснованные обвинения обычно влекут за собой немедленное расследование в трибунале, но он настоял, что его присутствия будет достаточно, чтобы обуздать тебя. Сказал, что ты слишком умен, чтобы продолжать путь к проклятию, когда увидишь его здесь. — Он поворачивается к Отцу, изображая сострадание. Рискнув бросить взгляд на его пах, я вижу, что он успел привести себя в порядок, и его ремень теперь плотно застегнут.

— Кто бы мог подумать? — продолжает он. — Старший брат, надо же, лучший из Клириков. Ваша главная звезда, ваш неподкупный Терминатор, ваше лучшее и самое жестокое творение. Он — человек-легенда. Правда ли, что в яме его боялись даже бойцовые псы?

Отец Кузницы кивает, не сводя глаз с Приста, который смотрит прямо