Стерва для ботана - Юлианна Клермон

Пока она навешивает пузырьки и вводит иглу в катетер, размышляю о том, как же вовремя он появился. И как сразу стало легче дышать.

И мне даже не стыдно и не страшно, что он увидел меня такой. Незащищённой.

— Парень твой? — спрашивает Настя, проверяя скорость поступления вкусняшки.

— Что?.. — растерянно переспрашиваю. — Нет… Просто помогает с рефератом.

— Угу, — понимающе кивает она и улыбается. — Хороший помощник.

— Хороший… — бормочу, улыбаясь, и уплываю в глубокий сон.

Мне снится спокойный взгляд и едва заметная ямочка на щеке, а в голове мягким голосом медсестры звучит: «Парень твой? Хороший…»

А утром разражается скандал.

— Сергей Эдуардович, — в который раз повторяю с нажимом, — я выписываюсь. Вы не понимаете…

Травматолог хмурится и отрицательно качает головой.

— Это вы не понимаете, милочка. Курс лечения ещё не закончен…

— Вы обещали!

— Обещал. Но теперь картина складывается иная. Восстановление идёт медленнее, чем я рассчитывал. Организм банально не успевает компенсировать нагрузку, которую вы ему постоянно даёте. Вы сами себе вредите, милочка. После повторного ушиба любое переутомление откатывает нас назад. Я не могу закрыть на это глаза и настоятельно советую отлежаться хотя бы до вторника. Сделаем рентген, и в среду, если не будет противопоказаний, и вы эти дни будете беречь себя, я вас выпишу. Я не монстр, который хочет держать вас запертой в четырёх стенах, но это ваше здоровье. Подумайте об этом.

Смотрю ему прямо в глаза.

Он прав.

Я и сама не чувствую себя готовой к подвигам в виде поездки на двух автобусах. Мягко и неспешно я двигаться могу, а вот к чему приведёт любое неосторожное движение… Если даже громкий смех вызывает боль в рёбрах…

Но мне нужно домой.

Нужно к маме.

Иринка уже отписалась, что к восьми утра ездила в больницу. Поговорила с Еленой Андреевной. Шанс отправить маму в санаторий есть, и она обязательно сообщит, когда появится место.

Но когда это будет?

Телефон сестра «не починила», но мама и не расстроилась. Наоборот, была в удивительно хорошем настроении. Даже смеялась. И всё время говорила о Машеньке.

Эта удивительная женщина смогла сделать то, что нам с Иринкой не удавалось долгие годы — убедила маму в первую очередь думать о себе. А ещё, не тревожить покойных слишком долгими слезами.

И я бы даже успокоилась.

Если бы не этот звонок. Если бы отчим не сказал «ты пожалеешь».

С него станется вызвать такси и поехать к маме. Он ведь выходит на улицу… иногда. Когда трезв настолько, чтобы спуститься на костылях по лестнице.

Или подошлёт кого-нибудь из старых «знакомых» с криминальным прошлым.

Маме много не надо — достаточно надавить на чувство вины или напугать. Её так легко переубедить, чтобы она вновь почувствовала себя виноватой.

От этой мысли внутри всё холодеет.

— Нет. Я выписываюсь, — упрямо смотрю на врача.

Он щёлкает ручкой, делает какую-то пометку в карте и встаёт.

— Где писать отказ от госпитализации, вы знаете, — произносит сухо. — Но я настоятельно советую отлежаться хотя бы в общежитии. Не ездить никуда на этой неделе.

Опускаю глаза и киваю.

А вот этого пообещать я никак не могу.

Размышляю, нервно постукивая пальцами по одеялу.

Может… позвонить дяде Серёже? Вдруг повезёт, и он на этой неделе опять поедет к внучке?.. Он же собирался.

Сергей Эдуардович подходит к двери, но, взявшись за ручку, внезапно оборачивается.

— Знаете, милочка, что самое неприятное в нашей работе?

— Что? — спрашиваю, нервно сжав край одеяла.

— Когда стараешься сделать свою работу хорошо, вкладываешься и видишь, что всё идёт как надо. А потом пациент в одно мгновение берёт и всё обнуляет. И ты начинаешь сначала. Только уже не знаешь, придёшь ли к нужному результату.

Он выходит. Дверь тихо закрывается. А я сижу с закрытыми глазами. Мне безумно, невероятно стыдно.

Я понимаю, что он чувствует.

То же самое чувствовали и мы с Иринкой, много лет пытаясь достучаться до мамы. Уговаривали её уехать, начать жить заново — подальше от отчима, от страха, от всего, что её сломало.

Долгое время казалось, что это ни к чему не приводит. И вот только сейчас появился шанс.

Точно так же, как, наверное, сейчас кажется Сергею Эдуардовичу, глядя на меня. Он видит этот шанс, а я его обнуляю.

Но я не могу поступить иначе. Потому что если что-то случится, я себе этого не прощу.

К десяти я уже полностью собрана и готова идти писать отказ.

Сумка застёгнута, документы и ноут сложены. Я даже волосы собрала в высокий хвост, вспомнив, что за пределами больницы снова стану привычной стервой.

Но едва собираюсь выйти из палаты, как в кармане вибрирует телефон.

Смотрю на экран, и душа уходит в пятки.

Неужели опоздала?..

— Да, мам, привет, — говорю тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как ты? Всё в порядке?

— Ой, Элиночка, привет… — голос мамы звучит растерянно и как-то взволнованно, но не испуганно.

Тихонько выдыхаю.

Значит, не он. Уже хорошо.

— Понимаешь, я не знаю, как поступить, — продолжает она торопливо. — Хотела посоветоваться с тобой или Ирочкой… Но она сейчас, наверное, занята. А мне нужно срочно дать ответ. У тебя же по времени сейчас перемена? Или я ошиблась?

— Нет, мам, не ошиблась. Перемена только началась. Что у тебя случилось?

Если сейчас она скажет хоть что-то плохое… я сорвусь и поеду к ней прямо отсюда.

— Понимаешь, Элиночка, меня сейчас главврач к себе вызвала… Сказала, что во вторник меня, скорее всего, выпишут. А она считает, что мне бы всё-таки надо ещё полежать, восстановиться как следует.

— Так… — пытаюсь собраться с мыслями. Сердце снова испуганно колотится. — И что она предлагает? Не выписывать? Так соглашайся. Полежи ещё.

Мама неожиданно тихо смеётся.

— Нет. Она сказала, что у