Стерва для ботана - Юлианна Клермон

— Ты мне указывать будешь? — взвивается он. — Думаешь, я боюсь твоего папика, прошмандовка? Да я его…

— Я это уже слышала. Сегодня ночью. Что, не ожидал? — выплёвываю, перебивая. — А теперь только попробуй сунуться, и я ещё раз его натравлю. И не только его.

— Вот как, — неожиданно спокойно говорит он, а потом усмехается: — Так всё-таки ты с этим зэком? Нашла себе покровителя? Они тебя там всей шайкой-лейкой е…

Он смеётся и закашливается, не договорив. А мне и не надо. Я все его выражения давно знаю.

Сердце колотится так, что боль отдаёт в рёбра. Руки дрожат, и я едва удерживаю телефон. Хочется запульнуть им в стену.

Когда же всё это кончится?! Когда он уйдёт из нашей жизни?!

— Это не твоё дело, — едва сдерживаюсь, чтобы не закричать. — Ты мне никто, чтобы указывать, как жить!

— Надеешься меня им напугать? — он хрипло смеётся. — Передай своему зэку, что я таких пачками сажал. Думаешь, у меня не осталось рычагов?

Наклоняюсь ниже. Сжимаю телефон так, словно готова раздавить. Пульс долбит по вискам барабанной дробью.

Успокойся, Элина. Возьми себя в руки. Он же тебя специально выводит. Жрёт.

Глубоко вдыхаю через нос, игнорируя тупую боль в рёбрах.

— Слушай сюда, — чеканю тихим ледяным голосом, — если ты ещё раз позвонишь маме… Если приблизишься… Если даже плохо подумаешь о ней… Тебя никакие рычаги не спасут. Ты просто однажды исчезнешь. И никто не станет разбираться, почему.

— Ты пожалеешь… — рычит он и сбрасывает.

Экран гаснет.

Руки трясутся. Сердце колотится в горле.

Сижу, уставившись в одну точку.

Не могу… Я больше не могу… Сколько же можно?.. Сколько ещё это будет длиться?..

Тихий короткий стук в дверь.

Не поднимаю голову, и только по едва слышным шагам понимаю, кто вошёл.

Глеб.

Садится рядом.

«Где ты был?!» — хочется закричать.

Но я молчу. Не могу. Нет.

— Элин, всё в порядке? — спрашивает негромко.

Машинально киваю.

Глупо.

Он не верит.

Я и сама себе сейчас не верю.

Зачем я ему всё это наговорила? Я же хотела по закону. Я всё испортила.

— Продолжаем? — добавляет он мягче.

Будто даёт мне возможность спрятаться за работу. За файлы. За схемы. За что угодно. Лишь бы не думать, не анализировать, не говорить.

— Глеб… — голос предательски хрипнет. Приходится сглотнуть. — Можно… пять минут не продолжать?

— Можно.

Он не задаёт лишних вопросов. Просто протягивает руку ладонью вверх.

Смотрю на его ладонь, длинные пальцы. На шрам от пореза. На большом пальце сбита костяшка. Всё-таки с ним что-то случилось.

Кладу в его руку свою и сжимаю. Мне это сейчас нужно. Очень. Заякориться. Впитать в себя хоть немного его спокойствия.

Он осторожно захватывает мои пальцы, едва ощутимо гладит и молчит. И это молчание… для меня сейчас нужнее любых слов.

Сижу, опустив голову, и изо всех сил пытаюсь удержать дыхание ровным. Рёбра снова болят. Но где-то глубоко под ними больнее. Намного больнее.

Элина Ларина не плачет. Никогда. И ни при каких обстоятельствах. Но почему именно сейчас так хочется отпустить этот вечный контроль? Хоть немного побыть обычной слабой девчонкой…

Но нет. Нельзя.

Пальцы в его ладони дрожат. Стискиваю их ещё крепче и дышу, дышу. Собираю себя по крупинкам.

А после поднимаю глаза.

И впервые за всё время несколько бесконечно долгих секунд не надеваю маску.

Просто смотрю на него.

— Спасибо… Я готова.

Глеб

Дверь общежития хлопает за спиной, в лицо врывается прохладный вечерний воздух.

Кидаю взгляд на часы.

Четыре семнадцать. Успеваю.

Ускоряю шаг, направляясь к полупустой стоянке.

— О! Какие люди.

Поворачиваю голову.

Самерский отходит от припаркованной в стороне машины. Руки в карманах, на лице презрительная ухмылка.

— А я смотрю, что-то знакомое. Где-то я тебя видел, — лениво тянет он. — А потом вспомнил. Это же ты тащил девчонку в «скорую», пока меня тот мужик держал?

Молча жду, пока он приблизится.

— Нехорошо брать чужое, — останавливается напротив. Кривится.

Как о вещи — о ней.

Внутри медленно поднимается ярость.

Но на лице не отражается ни одной эмоции.

— Отойди, — говорю ровно. — Я спешу.

Он делает шаг. Становится вплотную. Приподнимает подбородок и сверлит злым взглядом, обдаёт тяжёлым запахом перегара.

— Слышь… — сплёвывает в сторону. — Она мне тут кое-что задолжала. Сильно. Ты не мог бы её позвать… поговорить?

— Не мог, — прищуриваюсь.

— Братан, ты, может, не понял? — он ведёт плечами, как бы разминаясь. — Это был не вопрос. Я из-за неё тачку разбил. На мне теперь столько бабок висит.

— Я понял. Только это твои проблемы. Она тебе ничего не должна.

Он усмехается.

— Уверен? Или ты за неё впишешься? За эту сучку?..

Я бью первым.

Он даже не успевает закрыться. Просто валится на асфальт.

— Да она вешается на всех. Давалка… — хрипит, хватаясь за подбородок и сплёвывая кровь.

Я делаю шаг назад.

— Ещё одно слово против Элины, и ты пожалеешь. Не смей к ней подходить.

Разворачиваюсь, делаю два шага и… пропускаю удар.

Не потому что не успеваю.

Потому что он бьёт со спины.

Плечо отзывается глухой болью, но дальше всё становится предельно просто.

Коротко. Быстро. Без лишних движений.

Самерский хрипит, почти не успевая сопротивляться.

Нас освещает фарами подъехавшей машины.

Хлопает дверь.

— Хватит, — жёсткая рука перехватывает Самерского за ворот и буквально вырывает из моего захвата, отшвыривая на асфальт. — Я сказал — хватит.

— Эй, мужик, — орёт тот, подрываясь, — что за херня?

Где-то вдали раздаётся вой полицейской сирены.

Выдыхаю сквозь зубы,