Когда сталкиваются звезды - Сьюзен Элизабет Филлипс

что Адам страдал депрессией. Она вспомнила, как трудно ему стало запоминать новые либретто. Как периоды его бессонницы чередовались с ночами, когда он спал по двенадцать или тринадцать часов. Если бы только она отвела его к врачу.

Коллин выскочила из-за прилавка, ее острые черты исказились злобой.

— Ты всегда должна была быть на первом месте. Вечно Оливия то, Оливия се. И никогда речь не шла о нем.

— Это неправда. Я делала для него все, что могла.

— Все, что ты делала, — это тыкала ему в лицо своим успехом, — возразила Бренда.

Это тоже было неправдой. Оливия принижала себя ради него, пожертвовав собственным временем репетиций, преуменьшая свои достижения, но спорить с ними бесполезно. Нет смысла в этом визите.

— Я получила несколько безобразных писем, — сказала она. — Я хочу, чтобы они прекратились.

— Какие такие письма?

Грубая ненависть в глазах Коллин, так похожих на глаза Адама, вызывала у Оливии тошноту.

Бренда казалась почти самодовольной.

— Что бы ни случилось, ты сама навлекла это на себя.

Безнадежное дело. Оливия понимала их боль и горе, но это не давало им права мучить ее.

— Я не хочу идти в полицию, — сказала она как можно спокойнее, — но если так будет продолжаться, я буду вынуждена обратиться.

Колин скрестила руки на груди.

— Делай, что хочешь.

— Так и сделаю.

* * *

Визит обернулся пустой тратой времени. Оливия застала Тада расхаживающим перед магазином плитки, сунув руки в карманы своей кожаной куртки от Тома Форда за три тысячи долларов: она проверила.

Он остановился.

— Это не заняло много времени. Как прошло?

— Великолепно. Они падали на колени, умоляя меня их простить.

— Мне больше нравится, когда сарказм прет из меня. — Тад потянулся, как будто собирался обнять ее, а затем уронил руку. — Давай убираться отсюда. Я поведу.

На этот раз Оливия не сопротивлялась.

* * *

— Спой мне, — попросил он, когда они проехали указатель на Скотч-Плейнс на обратном пути в Мидтаун.

— Я не могу петь сейчас.

— Нет лучшего времени. Ты злишься как черт, но вскоре заработает твой перегруженный работой двигатель вины, и ты снова окажешься там, где была. Позволь мне услышать твое пение, прежде чем это произойдет.

— Я знаю, что ты хочешь помочь, но это не так просто преодолеть, как перехват или неполный пас.

— Как я и подозревал. Ты знаешь о футболе больше, чем притворяешься. И в перехвате нет ничего простого. А теперь перестань тянуть время и пой.

Она болезненно вздохнула и, к его удивлению, начала петь. Произведение настолько скорбное, что он пожалел, что оно исполнялось на английском языке.

— «Когда меня положат... положат в землю...»

Несмотря на сентиментальный сюжет, ноты, которые она производила, были настолько объемными и богатыми, что могли исходить только из лучших в мире уст.

— Сносно, — сказал Тад сквозь комок в горле, когда она закончила.

— Это «Плач Дидоны» из «Дидоны и Энея». (ария Дидоны из оперы Персела — Прим. пер.)

— Я так и думал. — Тад улыбнулся ей, и она улыбнулась ему в ответ. — Красиво, но малость удручающе. Как насчет того, чтобы убить меня? Прямо сейчас. Одним из твоих больших чисел.

— Поверь мне, ты не захочешь, чтобы я пела в полный голос в машине.

— Думаешь, мне не хватит мужества, чтобы с этим справиться?

— Я знаю, что нет. — Оливия порылась в сумочке, достала салфетку, оторвала пару кусочков и скомкала их в шарики. Потом наклонилась, прижавшись грудью к его плечу, и засунула их ему в уши. Удивительно, как он не съехал с дороги. — Ты сам напросился.

И ринулась вперед. Даже при самодельных затычках для ушей от ее щедрого голоса, разбивающего хрусталь «бугатти», поднялись волосы на загривке. Когда она закончила, Тад только и мог, что вздохнуть с молитвой.

— Господи, Лив...

— Я сдерживалась, — пояснила она почти вызывающе. — Это называется маркировка. Иногда мы прибегаем к пению в полголоса, чтобы пощадить наши голоса во время репетиций.

— Понятно. Как бесконтактная футбольная тренировка. — Тад пытался сообразить, как облечь в слова то, что не мог выбросить из головы. — Как насчет того, чтобы принимать заявки?

— Я не пою «Love Shack» (хит американской группы «B-52's» 1989 года — Прим. пер.).

Он улыбнулся.

— Я больше думал о... — Тад колебался, но не мог заставить себя сказать это. Не мог открыть, сколько он думал об этом. — Забудь. Я передумал.

— Забудь что?

Он прикинулся дурачком.

— Что ты имеешь в виду?

— Что ты хочешь, чтобы я спела?

— Что хочешь. Мне без разницы.

— Но ты сказал...

Он не мог этого сделать. Не мог попросить ее спеть чувственную, бунтарскую «Хабанеру» Кармен только для него. Признаться, как сильно хотел стать ее приватной аудиторией. Поэтому ринулся в левый ряд.

— Кто я такой, чтобы что-то диктовать Прекрасной Репе?

— Торнадо. И ты снова превышаешь скорость.

Он дал газу, и Оливия начала петь сначала что-то по-французски, потом по-немецки, потом по-итальянски — ни одной «Хабанеры». Она пела всю дорогу до туннеля Линкольна, и на следующий вечер, когда они садились в самолет, чтобы лететь в Лас-Вегас, у Тада все еще звенело в ушах. Она не была довольна своим пением, но для него... это звучало великолепно.

* * *

Она должна была показаться в Муни через неделю. Оливия смотрела в иллюминатор самолета по пути в Лас-Вегас, ее чувства пребывали в смятении. Она могла щадить голос на первых репетициях, чтобы выиграть время. Она достаточно спела Амнерис, чтобы никто ничего подумал. Но рано или поздно это время закончится. Оливия сказала себе, что делает успехи. Когда они были в машине, ей приходилось петь на октаву ниже, но, по крайней мере, она пела. По крайней мере? Когда достижение хоть какого-то, а не лучшего результата, становилось целью ее карьеры?

Впереди маячил Лас-Вегас, заманчивый и ужасающий. С каждым днем ее физическая потребность в Таде становилась все более настойчивой, ее сон все более беспокойным, а сами сны все более эротическими. Если она не доведет дело до логического завершения, то всегда будет об этом жалеть. А если доведет? Их отношения уже никогда не будут прежними.

Оливия закрыла глаза и попыталась выкинуть мысли из головы.

* * *

Панорамные окна их смежных люксов в «Белладжио» выходили на яркие огни Лас-Вегаса. Наступила полночь, и уже прибыло последнее подношение Руперта: женская сумка от Луи Вуиттона, набитая экзотическими сырами, импортной икрой и смехотворно дорогими шоколадными конфетами.

— Он разорится, — сказала Лив.

— Да, и я очень расстроюсь из-за этого. — Тад вытащил из кармана телефон. — Дай мне его номер. Я уверен,