Злой дьявол - Сиенна Кросс

— Маттео, — признаюсь я, будто предлагаю нечто большее, чем имя.

Ее бровь приподнимается.

— Маттео. — Она сглаживает «т», и я немного влюбляюсь в эту ошибку.

— Сойдет. — Я кружу ее один раз, и она смеется. Резко, удивленно и беззащитно. Это бьет меня в грудину, как брошенный камень, пробуждая все мои органы.

— Не забывай правила, Маттео. — Ее дыхание теперь немного учащается. — Если я танцую, ты перестаешь писать.

— Невозможно.

Она щурится.

— Тогда перестаешь появляться там, где я.

— Тоже невозможно. — Я склоняю голову к ее подруге, машущей из бара. — К тому же, судьба явно хочет, чтобы мы страдали.

Она пытается не улыбнуться и терпит неудачу.

— Лесть не поможет.

— Это не лесть. — Я понижаю голос без намерения. — Я просто не могу перестать думать о том, как ты выглядела на пляже. Словно ты слушала море, и оно тебе отвечало.

Ее взгляд мерцает, будто она удивлена, что я заметил что-то помимо внешности.

— Ты всегда говоришь такие вещи?

— Только когда они правдивы.

Припев затихает, переходя в проигрыш. Мы не останавливаемся. Она приближается, не приближаясь, как это делают умные девушки, и я вдыхаю воздух, который на вкус как сахар, соль и будущее.

— Чего ты хочешь от меня, Маттео? — спрашивает она наконец, снова настороженная.

— Еще шестьдесят секунд. — Затем, потому что что-то во мне хочет немного больше, я добавляю: — И твой настоящий смех. Тот, который ты не отдаешь незнакомцам.

— Это очень жадно. — Намек на улыбку изгибает ее губы.

— Я умею быть терпеливым. — Это первая ложь, которую я ей говорю, и ее легче всего подкрепить.

— Хм. — Она разглядывает меня, как головоломку с одной недостающей деталью. — Я не люблю оливки, — выпаливает она, будто мы обмениваемся правдами.

Я смеюсь.

— Тогда я буду есть твои, чтобы доказать, как я серьезен. По крайней мере, черные я еще могу терпеть. — Я делаю паузу и нахожу ее глаза, блестящие озорством. — Еще я известен тем, что сжигаю тосты.

— Преступление.

— И я читаю субтитры вслух.

— Абсолютно нет.

Теперь мы ухмыляемся как идиоты. Песня возвращается к припеву, и я кружу ее еще раз, осторожно и уверенно. Влажный песок касается наших щиколоток, и волна подкрадывается ближе, прежде чем передумать. Ее рука сжимает мою на одно лишнее сердцебиение.

— Минута истекла. — Ее слова почти теряются на ветру.

— Время — это выдумка, — так же мягко парирую я.

Она должна уйти сейчас. Она знает это. Я знаю это. Вместо этого она смотрит на наши руки, затем на мой рот, а затем снова на море.

— Я не собираюсь с тобой встречаться, — предупреждает она.

— Я бы и не мечтал просить.

— И я не какой-то летний трофей, о котором ты будешь рассказывать друзьям.

— Dio упаси. — И я настолько серьезен, что меня это пугает.

Она отпускает первой, потому что она умнее. Но она не уходит, пока я не делаю шаг назад, потому что она явно добрая. Я засовываю руки в карманы, чтобы не тянуться к ней, как к молитве.

— Спокойной ночи, Маттео. — И Dio, мое имя в ее устах звучит как настоящая возможность.

— Спокойной ночи, Катриона, — отвечаю я, уделяя каждому слогу должное внимание.

Затем я смотрю, как она вплетается в тела и шум, и осознаю две ужасные, прекрасные вещи одновременно: я уже по уши потерян, и у меня нет намерения когда-либо вынырнуть на поверхность.

ГЛАВА 27

ВСЕ КОНЧЕНО

Катриона

Автобус трясется, будто держится на выхлопных газах и изоленте. Винтовые сиденья скрипят, в трех рядах позади плачет ребенок с выносливостью спортсмена. Я прижимаю пальцы к вискам в тщетной попытке унять головную боль. Нью-Джерси проплывает мимо плитами парковок, рваными рекламными щитами и сереющим небом.

Я держу капюшон надвинутым, лицо опущено, большой палец зависает над одноразовым телефоном.

Донал: (печатает...)

Я опережаю его.

Я: Все кончено.

Я прикрепляю фото. То, на котором Маттео на ковре, безвольный и идеальный в том смысле, который действительно продает ложь. Горе, густое и тяжелое, сидит в моей груди. Не из-за проваленной работы, а из-за мысли о том, что эти яркие, озорные глаза действительно погаснут навсегда. Я поступила правильно. Я сделала правильный выбор. Затем я нажимаю «отправить», прежде чем успеваю почувствовать вкус вины. Оно приземляется с лёгким шорохом ошибки, от которой уже никогда не оправишься.

Три точки. Они танцуют на экране бесконечное мгновение.

Донал: Где? Я приеду к тебе.

Я: Нет. Мне нужно пространство. Я сама разберусь с уборкой.

Затем возьму перерыв и посмотрю достопримечательности, пока я в Нью-Йорке.

Пауза. Я практически чувствую, как его челюсть сжимается через экран.

Донал: Это не каникулы, Кэт. Где. Ты. Находишься?

Я: Я в Мидтауне. Там людно, и везде камеры. Расслабься.

Я не в Мидтауне. Я где-то между Карни и пересадочным пунктом вдоль шоссе.

Донал: Тирнан хочет видеть тебя. Он хочет доказательств. Ты не можешь просто исчезнуть от меня.

Я: Я отправила доказательства. Так что, черт возьми, Донал, дай мне вздохнуть.

Донал: Ты не можешь убежать от этого, Кэт. Встретимся на 34-й улице через час.

Я: Нет.

Донал: Кэт...

Я: Я позвоню, когда буду готова. Держи Тирнана подальше от меня.

Печатает. Не печатает. Я смотрю, как пузырьки мерцают на экране.

Донал: Даю тебе день. Затем я приду за тобой.

Я переворачиваю телефон экраном вниз и смотрю, как мое отражение искажается на темном экране, как предупреждение. Если я пойду на 34-ю улицу, я снова буду принадлежать Тирнану. Если я пойду куда-нибудь очевидным путем, Gemini меня найдут.

Мне нужно место, которое никому не принадлежит.

Я не могу пойти в обычные убежища, они принадлежат Доналу так же, как и мне. А если я пойду к одному из наших американских контактов, я рискую столкнуться с Тирнаном. У него тот же список, что и у нас. И уж точно не к Шону, он продаст меня за комплимент и пинту пива.

Мой разум крутится, и внезапно Сицилия дает мне ответ, как всегда: горячий воздух, соленая вода и девушка с облупившимся лаком на ногтях, подающая пиво через покореженную стойку.

Ноэль.

Я до сих пор слышу ее смех. Он был глубоким и безрассудным, звуком, непохожим ни на какой другой. Я приезжала к ней в Штаты два года назад, провела месяц на побережье Джерси в доме ее мамы. Она водила меня на дощатый настил за жирной пиццей, пахнущей сахаром и морем. Мы смотрели, как подростки кричат