Единственная повелителя орков - Елена Сергеева

— Мы слушаем, повелитель орков, — громко сказал Лаэрин, его голос был полон какой-то торжественности и силы. — Расскажи свою правду. Пусть священные камни станут свидетелями твоих слов.

Тааган сделал шаг вперед. Его мощная фигура казалась еще больше и массивнее на фоне высоких, но тонких эльфов.

— Я пришел сюда не за тем, чтобы оправдываться, — его голос гремел, отражаясь от каменного круга. — Я пришел рассказать, что случилось в тот день. Я нашел Риянэль умирающей на опушке леса. Она ждала меня. В ее глазах были ужас и боль. На ее губах — пена от яда. Она умерла на моих руках, прошептав мое имя. Это был ваш яд. Ваше предательство. И убийца тоже среди вас. Возмездие не настигло его.

Киртас лишь усмехнулся на эти слова — короткий, ядовитый звук.

— Выгодная версия для убийцы. У нас есть свидетель. Ты убил ее, а потом сжег ее тело. Мы нашли ее погребальный курган.

— Молчи, дядя, — резко оборвал его Лаэрин. Его взгляд был тверд. — Камни выслушают всех. Сейчас очередь Таагана. Кто может подтвердить твои слова? Есть еще свидетели?

— Есть!

Я вышла вперед. Все взгляды устремились на меня. Чувствовала, как быстро и взволнованно бьется мое сердце, но голос мой прозвучал громко и ясно.

— Он говорит правду, светлый владыка. И я знаю это, потому что я — та, кто лежал и умирал на его руках от предательского яда. Я Риянэль, та, кому ты, Киртас, протянул отравленный кубок со словами о чаше прощания. Это ты отравил меня, когда я отдала тебе свой магический дар, чтобы быть с Тааганом!

Наступила оглушительная звенящая тишина. Мой отец ахнул, пошатнувшись. Лицо Киртаса побелело, как снег.

— Ты… это невозможно… — прошептал он. — Ты лжешь! Эта человеческая девка даже не похожа на Риянэль. Это просто дешевый спектакль!

— Возможно, — спокойно сказала я, подходя к центральному камню, самому большому и древнему. — Духи дали мне шанс вернуться и восстановить справедливость. И сейчас, перед лицом Истины, я спрашиваю тебя, Киртас: это ты убил Риянэль из ненависти и желания мести ее любви к орку? Это ты убил меня, чтобы развязать войну, которая сделала бы тебя героем в глазах твоего народа?

Я положила ладонь на холодную поверхность менгира. Камень под моей рукой начал слабо светиться. Киртас смотрел на меня с откровенным животным ужасом. Он пытался что-то сказать, но из его горла вырывались лишь хрипы. Камень истины не позволял лгать.

— Да… — выдавил он наконец, и это слово прозвучало как приговор. — Это был я. Она опозорила наш род! Предпочла грязного орка! Ее смерть должна была стать искрой, которая сожжет их проклятую степь!

Вскрик отчаяния вырвался у Тейрона. Лаэрин стоял, как громом пораженный, глядя на своего дядю с отвращением и ужасом.

40. Возмездие

Правда, наконец, вышла на свет. Ужасная, чудовищная в своей беспощадности. И воздух вокруг нас затрепетал, словно с него сняли вековые оковы. Но на этом камень истины не остановился. Древняя магия, пробужденная признанием Киртаса, требовала полного и окончательного доказательства.

Менгир под моей рукой вспыхнул ослепительным белым светом. Лучи его вырвались из-под моей ладони и ударили в небо, но не рассеялись, а сформировали над нашими головами гигантскую, сияющую проекцию — точную, как зеркальное отражение.

Он показывал нам прошлое. Известное мне и моему убийце. Но вот остальные зрители видели его в первый раз.

В воздухе замерла сцена, знакомая мне до боли. Мы все увидели его кабинет: полки с фолиантами, резной стол, а за ним — Киртаса, холодного и прекрасного. И меня — Риянэль, в эльфийском платье, с бледным, решительным лицом.

— Отдай свой дар, Риянэль, и можешь бежать к своему... зверю, — прозвучал голос Киртаса, и каждый услышал ледяное презрение в его словах.

Мы увидели, как я касаюсь кристалла, как из меня вытягивается сила, как краски мира тускнеют. А затем Киртас с тем же холодным лицом протягивает мне серебряный кубок.

—...любое большое расставание... должно быть ознаменовано чашей прощания. Испей из нее, Риянэль. Пусть она омоет прошлое.

Видение замерло на моей руке, берущей кубок, и на его лице, в уголках губ которого играла едва заметная, торжествующая усмешка.

По толпе прошел гул. Тейрон закрыл лицо руками. Лаэрин смотрел на дядю с нарастающим ужасом.

Картина сменилась. Теперь мы видели темную опушку золотого леса. В сгустившихся сумерках я, уже обессиленная, жду. И вот появляется Тааган — молодой, сильный, его лицо светится от радости. Но затем оно искажается ужасом, когда он видит меня.

Проекция не передавала звуков, но мы видели, как он бросается ко мне, подхватывает на руки. Видели, как я шепчу ему последние слова. Видели, как он в отчаянии прижимает мое бездыханное тело к груди и издает беззвучный, душераздирающий крик. Это был крик такой первобытной боли, что даже самые суровые орки отводили глаза, а эльфы разом побледнели в леденящем стыде.

И снова смена места. Теперь мы видели затемненную комнату. Киртас, Тейрон и еще несколько знатных эльфов.

— Орки похитили и убили Риянэль! — с пафосом восклицал Киртас, и на его лице не было и тени сомнения. — Я видел это своими глазами! Они — дикари, не ведающие чести! Ее смерть требует мести! Это священная война!

Мой отец сидел, опустив голову. Он не возражал. Он молчаливо соглашался с чудовищной ложью, хотя знал причину, по которой я пошла в тот день к своему жениху.

Видение исчезло. Свет камня погас. Воцарилась оглушительная тишина, тяжелее любого гула. Правда висела в воздухе, осязаемая и беспощадная.

Лаэрин первый нарушил молчание. Он медленно повернулся к Киртасу. Его лицо было белым как мел, а в глазах бушевала буря из предательства, гнева и стыда.

— Все эти годы... — его голос был хриплым шепотом, но он резал тишину, как нож. — Ты вел нас на войну. Ты заставлял нас ненавидеть. Ты упивался славой мстителя... основанной на лжи? Ты убил ее? Своими руками?

Киртас стоял, сломленный. Магический свет камня выжег из него всю надменность. Он был просто жалким, испуганным эльфом, пойманным с поличным.

— Она... она опозорила нас... — он бессмысленно повторял свое оправдание, но теперь оно звучало как лепет сумасшедшего.

— Она выбрала любовь! — внезапно крикнул Лаэрин, и в его голосе прорвалась боль всего народа, обманутого гнусным предателем. — А ты выбрал убийство и ложь! Ты опозорил нас! Ты опозорил имя нашего рода! — его резкий ледяной голос страшнее любого крика. — Ты использовал наш священный ритуал прощания... как