Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная

Он снова отвернулся, застегивая рубашку с таким видом, будто хоронил себя заживо. Его голос стал тихим, сломанным.

— И теперь… теперь я должен сказать главное. Все эти месяцы, что я был рядом с тобой… я любил тебя. Каждую секунду. Твое терпение, твой смех, то, как ты морщишь нос, когда сосредоточена… Ты стала для меня не светом в конце тоннеля. Ты стала самим солнцем, о существовании которого я забыл не один век назад и думал уже навсегда. На вечность…

Сергей наконец посмотрел на меня, и в его глазах стояла такая обнаженная, беззащитная надежда, что мое сердце оборвалось.

— Но я понимаю… Я вижу, что я такое. Я — ходячее напоминание о кошмаре. И если ты… если ты не сможешь принять это, — он сделал шаг назад, будто давая мне пространство для бегства, — я не буду тебя винить. Никогда. Я уйду. Или останусь тенью рядом с тобой, твоим другом, защитником. Кем угодно. Но я не смогу больше скрывать от тебя свои чувства. Не смогу лгать тому солнцу, что согрело меня впервые за вечность.

Тишина повисла между нами, густая и звенящая. Он стоял, ожидая приговора, сгорбившись под тяжестью веков стыда и боли. А я смотрела на этого сильного, невероятного мужчину, который только что вывернул передо мной свою израненную душу наизнанку.

Я встала с кровати, отодвинув поднос с завтраком. Подошла к Сергею. Мои пальцы, все еще влажные от слез, коснулись его щеки. Он вздрогнул, но не отстранился. Рубашку-то он застегнуть успел, а этот свой идиотский платок все нервно теребил в руках.

— Дурак, — прошептала я, и голос мой прозвучал хрипло от слез. — Мой безумный, прекрасный дурак.

Моя рука скользнула к вороту его рубашки, туда, где под тканью скрывалась история его агонии. Я не стала ее расстегивать. Я просто прижала ладонь к тому месту, где под шрамами должно было биться сердце.

— Ты думаешь, меня пугают эти шрамы? — Я заглянула ему в глаза, заставляя видеть не жалость, а правду. — Меня пугает только одна мысль: что ты снова застегнешься на все пуговицы и уйдешь в свою темноту. Что снова спрячешься.

Я поднялась на цыпочки и мягко, как обещание, поцеловала шрам у его виска.

— Ты говорил о вечности, что дана тебе ненавистный дар А теперь, — я прижала его ладонь к своей щеке, — позволь мне попробовать заполнить эту вечность чем-то другим. Не ненавистью. Не болью. Не одиночеством.

Сергей замер, а потом по его лицу, искаженному страданием, медленно, как первый луч солнца после долгой ночи, поползло облегчение. Не радость еще… Слишком рано было для радости. Но облегчение. И в его глазах, наконец, появилось настоящее отражение моего лица, мокрого от слез, но непоколебимого в своем решении.

Он не сказал ни слова. Просто обнял меня, прижал к груди так крепко, будто боялся, что я рассыплюсь. И в этом объятии, среди запаха кофе, солнца и старой боли, началось наше новое утро. Первое утро без лжи. Вот только за моей спиной вновь раздались шаги, и чьи были эти шаги — я знала очень хорошо.

Глава 44

Я стояла, прижавшись к Сергею, вдыхая запах его тела, когда дверь в спальню с грохотом распахнулась.

В спальню ворвался не просто Ингвар. Ворвалась сама тревога, исказившая его обычно спокойное лицо. За ним, хищной тенью скользнул Саша. Его глаза, такие насмешливые обычно, сейчас были кусочками черного льда.

— Прекращайте свои нежности. Немедленно! — голос Ингвара разрубил тишину, как топор. — Собирайтесь. Едем к Бастет.

— Что? Почему?.. — Сергей вздрогнул, но объятия не разжал.

Но Саша уже действовал. Он не подошел — он подлетел. Без единого слова его руки, сильные и безжалостные, вырвали меня из объятий Сергея, подхватили на руки.

— Саша! Что ты делаешь⁈ — Я взвизгнула от неожиданности и недовольства.

— Несу тебя в душ, солнышко. Ты вся в… его запахе, — его голос прозвучал странно: в нем не было злобы, только какая-то отчаянная необходимость. Он пронес меня через спальню, резко распахнув дверь ванной. Холодный кафель, резкий свет. Он поставил меня в душ и, не церемонясь, сорвал с меня футболку, причем свою же. Только сейчас до меня дошло: я вчера просто рухнула спать, не переодеваясь, и проснулась утром в его футболке.

Недовольство, недоумение — все во мне вскипело. Но Саша уже включил воду. Ледяные струи сменились горячими, он намыливал мои руки, плечи, спину, смывая с меня следы Сергея, следы наших объятий, с таким ожесточением, будто счищал заразу. После Дика он так не поступал — это было странно.

— Саша, остановись! Я сама! — рыкнула я на него.

Он не остановился. Его движения внезапно изменились. Из резких стали… спокойнее. Мой медведь глубоко вздохнул, видимо успокаивая себя. Мочалка выпала из его рук, и гигиеническая процедура превратилась в нечто иное. Когда его намыленные ладони скользнули по моим бокам, к животу, ниже — это уже не было мытьем. Это был захват. Взгляд его пригвоздил меня к стене, а рука, влажная и горячая, легла между ног, и я ахнула — не от протеста, а от шока, пронзившего все тело. Саша довольно улыбнулся, а я была удивлена реакции своего тела. Он развернул меня лицом к стене. И я услышала, как он раздевается.

— Ты должна быть здесь. Сейчас. Только здесь, — прошептал Саша, и его пальцы задвигались, вызывающе, безжалостно знакомо, а к моей заднице вплотную прижался его каменный член. Он будто вновь хотел, чтобы я вся пропиталась только его запахом. Чтобы мое тело откликалось только на его ласки. И мое тело, преданное и растерянное, откликнулось. Он знал, какие ласки мне нравились, как следовало нажать или погладить мой клитор, чтобы волна возбуждения прошла через все мое тело. Волна эта поднялась вопреки всему — вопреки недовольству его действиями, вопреки непониманию, смывая последние следы сна. За пару минут Саша смог заставить мое тело забиться в оргазме. Я закричала, вцепившись в его руки, не в силах понять, ненавидела я его сейчас или была благодарна за этот жестокий, яростный всплеск эмоций.

Вытащив меня из душа, он вытер меня полотенцем, быстро, деловито, как будто только что не сводил меня с ума.

— Одевайся. У нас три минуты. —