Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная

отдавался эхом в этой звенящей тишине. Я ловила себя на том, что часто бросаю взгляд на Гора, на его напряженную спину, на то, как он хмурит брови, изучая бесплодные попытки найти ответ. И в этот момент, когда мы почти поравнялись, его голос, неожиданно тихий, прорезал завесу моего молчания:

— Ты поговорила с Сергеем? — его вопрос застал меня врасплох.

Я не ожидала от Гора такого интереса к моим личным делам, особенно сейчас, когда мы были поглощены этой опасной загадкой. Я остановилась, повернувшись к нему.

— Да, — мой голос прозвучал чуть более резко, чем я намеревалась. — С утра получилось поговорить. Он… он рассказал мне жуткую историю, Гор. То, что с ним произошло. И почему его тело теперь покрыто шрамами.

Я почувствовала, как внутри меня что-то сжалось. История Сергея была действительно ужасающей, пересказ ее оставил меня с неприятным чувством на душе. Я смотрела на Гора, ожидая, что он проявит хоть какое-то сочувствие, или, по крайней мере, интерес к тому, что я только что услышала. Хотя сам знал эту историю явно лучше меня. Но вместо этого он лишь хмыкнул, звук был сухим, как треск старой кости.

— Если бы только тело, — произнес он, и в его голосе прозвучала такая горечь, — Сердце Сергея имеет еще больше шрамов. И что ты теперь будешь с ним делать?

Его слова врезались в меня, как внезапный удар. Я резко остановилась, ноги словно приросли к земле. Я смотрела на Гора, пытаясь понять, что он имел в виду. Его взгляд был прямым, немигающим, словно он видел меня насквозь — каждую мою мысль, даже ту, которая случайно пробежала.

— Что ты имеешь в виду? — вырвалось у меня, мой голос дрожал от недоумения.

Гор показал, что он не верит в мою растерянность, но все же, словно неохотно, произнес еще один вопрос вслух, медленно, высекая в воздухе каждое слово:

— Теперь Сергей навсегда останется, в лучшем случае, твоим другом, — его слова были как ледяные иглы. — Таких травмированных и изуродованных… женщины не приближают к себе. Если, конечно, им не нужно что-то от мужчины: деньги, защита или другая помощь.

Я почувствовала, как мир вокруг меня сузился до его глаз. Слова Гора пронзили меня, оставив ощущение опустошения. Я смотрела на него, пытаясь разглядеть в его взгляде хоть что-то, что могло бы опровергнуть эту жестокую правду. Но там была лишь циничная, холодная констатация факта… Я видела шрамы Сергея, видела боль в его глазах. И теперь, после его слов, я поняла, что эта боль, эта душевная рана, которую он скрывал, делала его… недоступным. И меня, стоящую рядом с ним, тоже ставила в совершенно иное положение. Чувство собственной беспомощности, смешанное с горьким разочарованием, захлестнуло меня. Мои губы задрожали, сердце заколотилось в груди, словно птица, бьющаяся в клетке.. И в этом треске магических молний, в этом безмолвном величии некрополя, я вдруг почувствовала себя ужасно одинокой.

Я могла бы сдаться. Могла бы кивнуть, согласиться с его мрачным вердиктом, с этой циничной картиной мира, где все чувства — лишь расчетливая сделка. Моя собственная боль, моя прошлая растерянность — все это подталкивало к тому, чтобы принять слова Гора как истину в последней инстанции. Но что-то внутри меня, что-то, что не сломили ни боль, ни страх, восстало против этого.

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как в груди разлился… не гнев, а скорее упрямая, яростная решимость. Я была не той женщиной, которая выбирает легкий путь, которая избегает сложностей. И уж точно я была не той, кто измеряет ценность мужчины его внешностью или отсутствием шрамов.

— Гор, — начала я, осторожно подбирая слова, и мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал ровно, без дрожи. — Ты говоришь так, будто знаешь всех женщин на земле. Будто у каждой одинаковые мотивы, одинаковые желания.

Я подошла к куполу, провела пальцами по нему — на ощупь он был словно холодное стекло. За ним простирался город мертвых, полный своих историй, своих тайн. Историй, где любовь и сострадание чаще всего оставались незамеченными.

— Ты видишь в Сергее только его травмы, только его… изувеченность, — я подбирала слова, стараясь не ранить, но и не приукрашивать. — Ты видишь следствие, а не человека. А я… я вижу другое.

Я обернулась, встретилась с взглядом Гора. В его глазах мелькнула тень удивления. Я понимала, что мужчина, который так говорит и думает, когда-то очень сильно обжегся. И та старая боль теперь заставляла его видеть весь мир в черном цвете.

— Ты думаешь, что женщина, которая умеет любить, ищет только идеального? Только безупречного? Ты правда так думаешь, Гор? — я позволила себе легкую, горькую усмешку. — Может быть, ты сам так видишь мир, поэтому проецируешь это на всех остальных?

Я подошла к нему, остановилась совсем близко. Чувствовала жар его тела, его напряжение.

— Сергей — не проблема. Сергей — это удивительный, сильный мужчина! — я произнесла это с такой твердостью, что даже сама почувствовала, как мои слова обретали вес. — Он прошел через ад, Гор. Он знает, что такое настоящая боль, настоящая потеря. И знаешь что? Это делает его не менее, а наоборот, более… ценным мужчиной. Более способным к сочувствию, к пониманию.

Я сделала шаг вперед, взяла Гора за руку. Она была холодной, напряженной.

— Ты считаешь, что таких, как Сергей, не приближают к себе? Ты ошибаешься. Таких, как Сергей, любят. Любят всей душой, со всей силой, потому что они знают, как хрупка жизнь, как важно иметь рядом того, кто понимает без слов, кто не отвернется, когда становится тяжело, — мои пальцы сжали его руку — И нет, Гор, это не про деньги, не про защиту, не про какую-то выгоду. Это про то, что внутри. Про душу. Про способность увидеть в другом существе не недостатки, а сильные стороны. Про способность увидеть в нем не сломленного, а выстоявшего. Того, кто, несмотря ни на что, продолжает жить, продолжает чувствовать.

Я посмотрела потомку древних богов прямо в глаза, пытаясь донести до него всю глубину своих убеждений.

— Сергей не останется моим другом. Он будет чем-то большим. Он будет тем, кто, возможно, познает мою любовь. А если ты думаешь, что это невозможно, Гор… то это твои страхи говорят, а не я, — в его глазах мелькнул огонек, что-то неуловимое, но я знала, что мои слова