Антагонизм - Натали Ният

— Может, бежевый? — предложил папа.

— Нет, это темно получится.

— Добавим в белый немного золотистого.

— Не знаю. — Мама долго пыталась объяснить папе, какой цвет она подразумевает на самом деле.

— Ладно, я понял.

Но, как выяснилось в дальнейшем, ничего он не понял. Маме ремонт совершенно не понравился: все эти прямоугольники, реечки. Но главное не это. В целом, всё же, работу она одобрила, но цвет стен её просто бесил.

— Это не тот!

— Тот! Ты мне его и показывала.

— Я что, дура, по-твоему?

— Иди на хрен! Я и так замудохался.

Тогда мама не разбивала стены молотком, но взяла краску золотистую, с розоватым отливом, ту, которой папа разводил белую краску, чтобы придать ей нужный оттенок, и закрасила этой краской стены. Получились какие-то странные знаки.

— Дура! Я вообще не буду больше красить! Пусть остается! — злился папа.

— Не крась, даже так лучше смотрится, чем твой уродский ремонт.

Но, конечно, папа всё перекрасил. И не один раз. Мама снова рисовала загадочные знаки на стенах. Потом ей надоело, и стены наконец-то оставили в покое. Но, на мой взгляд, сейчас цвет стал немного темнее, чем был в первый раз. Хотя мама сказала: «Вот так светлее, наконец-то».

Глава 46

Глава 46

Надя призывает меня бунтовать против мамочки.

— Ты уже взрослая, Линда. Ты имеешь право сказать маме, что тебе что-то не нравится. Даже одёргивать её.

Хм, Надя, подумала я в тот момент, а что, маленькие не имеют права говорить? Я думаю, наоборот, маленьких детей надо внимательно слушать, прислушиваться к ним. Маленьким сложнее, чем взрослым.

— Ты имеешь право, Линда! — настаивала Надя.

На что, на что, Надя, я имею право? Столько много людей ругаются с моей мамой, убеждают её, уговаривают. И что? Дело не сдвинулось с мёртвой точки ни на сантиметр. Что толку, что я тоже буду высказывать недовольство своей маме? Разве от этого что-то изменится?

— Не надо её бояться, Линда. Тебе не стоит её бояться. Она только кричит. А вот если ты хотя бы раз ответишь ей как следует, то вот увидишь, она сразу успокоится.

Глупая Надя, неужели ты думаешь, что я боюсь маму? Да, конечно, я трепещу перед ней, и возможно. Но ведь дело не в этом, совсем не в этом. Дело не в страхе, Надя, в любви. Я люблю её, беспокоюсь за неё, молюсь. Я боюсь не за себя, глупая, глупая Наденька, я боюсь за неё. Что если её сердце не выдержит, что если негатив снова возымеет силу, что если папа её ударит, что если она... что-то сделает с собой?

— Ну что? — Надя пристально разглядывает меня. — Что ты скажешь? Ты согласна со мной?

Я начинаю закипать. Это вообще не твоё дело, Надя.

— Не молчи, Линда. Скажи что-нибудь. Ты всегда молчишь, так нельзя!

«Может, правда, пора повзрослеть?» — пронеслось в моём мозгу.

— Надя, я не знаю.

— Ты всегда не знаешь. Надо знать, Линда. Уже надо знать, ты не ребёнок.

— Что мне надо знать? Что именно?

— Ну, — кажется, Надя не ожидала такого вопроса, — как что? — собралась она. — Что твоя мама не права!

— Что это изменит?

— Как что? — округлила Надя глаза. — Как что? Это изменит всё.

— Нет, Надя, не изменит.

— А ты попробуй, — Надя улыбается, — попробуй.

— Я пробовала.

— Нет, ты пробовала не так. Ты плакала. А плакать не надо. Надо с ней твёрдо говорить.

— Ты же не знаешь.

— Чего?

— Как я с ней разговариваю. Ты же не видишь. А мы с ней разговариваем каждый раз.

— Как? О чём? — кажется, Надя снова растеряна.

— Обо всём. Я не буду ругаться с мамой.

— Как знаешь, тебе решать. Я хочу как лучше для тебя.

Надя обиделась. Мне всё равно. Неужели она и правда считает меня слабачкой? Да, это так. «Бедняжка Линда», наверное, она меня очень жалеет. Я понимаю, Надя. Я всё понимаю. И про маму тоже. Но в нашем доме так много неспокойных дней. И так мало спокойных. Я не буду портить и их. О чём ты думала, Надя, что я тотчас брошусь к телефону, позвоню маме и выскажу ей все обиды? Или что, когда я вернусь домой, я стану другим человеком и при первой возможности докажу это тебе? Наору на маму, буду с ней грубо разговаривать, обижать её? Как ты себе это представляешь, Надя? Нет, пусть я лучше буду плаксой, трусихой, слабачкой, я согласна, мне всё равно. Мне всё равно.

Вышла на балкон. Сколько много машин, домов, людей! Один дом почти напротив, всего один многоэтажный, а внутри него живут люди. Они тоже завтракают по утрам, ходят в школу, на работу. Многие из них наверняка так же видят Надин балкон, видят, как мелькает Надин силуэт в окнах. Люди всегда видят лишь силуэт, очертания, а что внутри — не видит никто. Самое сокровенное люди прячут за плотными занавесками. А потом проверяют, выходя на балкон, не просвечивает ли ткань? Никто не должен видеть, что внутри.

Я люблю Надю, правда, но она тоже прячет самое сокровенное. Не только от меня. Даже от бабули. Почему? Не проще ли быть открытой? Интересно, а с собой Надя открыта? Мамочка говорит, что она надеется на возвращение Ляпишева, хоть Надя утверждает обратное. И когда кто-то заводит разговор на эту тему, хотя бы намёки, она злится. Начинает повышать голос. Значит, она переживает. Да. Тогда почему бы ей не сознаться в этом? Сказать: «Да, я жду Ляпишева, да, мне трудно». Но она говорит, что не ждёт и ей не трудно. Обманывает. Все обманывают. Даже самых близких. Может быть, близких обманывают даже больше, чем чужих?

И я обманываю маму: и в школе, и просто так. Не хочу, но всё равно обманываю. Неужели никто не говорит правду?

Лида снова встречалась с Эльдаром. Он подарил ей на восьмое марта колготки. Она, конечно, не показала их никому дома, а надевает, когда идёт гулять. Они уже немного в зацепках.

Наши мальчики не поздравляли нас. Речкин, правда, с утра отличился. Сказал на весь класс:

— С праздником! Будьте все здоровы, как коровы! — Потом повернулся к нам с Катькой и добавил: — К вам это не относится. Ну, не то чтобы вы болели. Вы тоже будьте здоровы и с праздником! Но без коров.

На большой перемене ко мне подошёл Незнайка, я как раз возвращалась из буфета.

— Линда, это тебе, — говорит он смущённо и протягивает