Когда ночь крадет солнце - Диана Фэйр

— И вы… вы просто ждали? — голос Арона дрогнул. — Пока она поймет? Пока все умрут? Или что, спалит все?

— Это ее выбор, человек, — тихо сказал Дарион. — Чем дольше она не знала, тем больше времени…

Я с ним. То, что он никогда не скажет, а я не смогу спросить. Хрупкое перемирие, наполненное бесконечным голодом и притяжением.

Арон вылетел из кабинета, громко хлопнув дверью, через минуту. Понял, что ничего не добьется? Никто не должен был ему помогать. Не нашел сочувствия и жалости? Все теряли что-то важное. Даже те мелкие пешки судьбы, которые не помнили ничего дольше установленного срока.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим треском огненных всполохов на мне. Я сдалась первой — пролетела пару кругов под потолком, попутно заставив тлеть массивные книги в твердых переплетах, и вернулась на опустевшую столешницу. Дарион стряхнул пепел на пол и тут же потянулся ко мне. Рефлекторно подалась ближе, чувствуя, как слабое тепло его кожи смешивается с моим огнём.

— Вернись, — просьба, не приказ. Негромко, даже немного неуверенно для того, кто мог одним только присутствием разобраться с толпой возмущенных советников и довести человека до панического ужаса меньше чем за минуту. — Пожалуйста, Одетт.

Ад ненадолго показался почти терпимым. Я даже прикрыла глаза, позволяя магии отступить, и затаила дыхание, не желая столкнуться с тем, что скрывалось за этим самым «пожалуйста».

Неизбежность смотрела на меня своими фиолетовыми глазами и опаляла янтарем со спины. Слишком честно. Даже для чудовища.

17. Потому что это не имеет смысла

Я ощутила, как жар отступает, оставляя кожу голой и уязвимой. Перья растаяли, огонь угас — и вот я уже не птица, а просто женщина, обнаженная на краю стола, под взглядами двух мужчин, каждый из которых не планировал отступать. Вот только страшнее всего было открыть глаза и понять, что путь назад постепенно все больше и больше отрывается от меня. Впрочем, это ясама решила закрыть все нерешенные вопросы.

Захотелось поскорее перевести тему, намекнуть, что милого путника хорошо бы вернуть и привести в чувство, а лучше стереть память и насильно отправить в его хрупкий человеческий мир, но горло сдавило. Я наигранно лениво взглянула в окно, словно меня волновали только рваные облака в отвратительно ясной синеве, и почти приготовилась к объяснениями под внимательный взгляд ядовито-настороженного взгляда.

— Она скучала, — голос Элиаса прорезал тишину, низкий, с хрипотцой, от которой по позвоночнику пробежала дрожь, и я невольно подвинулась ближе к дальнему краю стола, чтобы откинуться к нему на грудь.

Дарион замер, я закатила глаза и только небрежно махнула рукой, когда горячие ладони скользнули по моим плечам вниз. Медленно, успокаивающе по задумке и заставляюще тело послушно отзываться. Одна опустилась на призывно качнувшуюся грудь, сжимая ее несильно, но уверенно настолько, что на мгновение я прикрыла глаза, с трудом сдерживая стон.

— Что? — прозвучало резко, холодно настолько, что я вспомнила нашу первую встречу в той самой подворотне. Только тогдамилостивый правитель сделал все быстро: кинжал в сердце человека, с феей… Забыла.

Память услужливо стерла все ненужное еще давно, а в уже в следующий момент я задохнулась от возмущения, резко выпрямляясь.

— Она скучала, — повторил ифрит, смотря мне в глаза и просто пожимая плечами. Наверняка думал, что это прекрасный способ заставить меня страдать. — Каждый день. Каждую ночь. Ты думаешь, она улыбалась мне, потому что я лучше тебя? — В фиолетовом взгляде вспыхнула злость, но быстро переросла в подобие странного понимания. — Нет. Потому что я был рядом. Потому что ты — нет.

— Не лезь! — выдала я громче, чем планировала, и голос сорвался. Едва заметно дрогнул, а пальцы сжали край массивной столешницы с тихим скрипом — ногтями нарочно оставила полосы на лаке. — Тебя кто-то просил встревать⁈ Думаешь, сейчас важноэто?

Дарион медленно приблизился, судя по шагам. Знакомо тяжелым и неотвратимым, как и непрошенная откровенность огненного дурака. Теперь между нами — всего шаг. Его взгляд — леденящий до костей, изучающий, говорящий, что сейчасто самое время. Вот только издеваться надо мной или побыть честным?

— А что? Правда же, красавица, — Элиас улыбнулся, но в глазах горел вызов. — Ты три дня обижалась в какой-то дыре, а теперь сидишь тут и делаешь вид, что тебе всё равно.

— Именно так! Представляешь, какпросто? — я сама не заметила, как подалась ближе к нему, недовольно щурясь. — Потому что если бы не этадыра, мой дорогой, то вы оба продолжили из меня делать дуру!

Дарион не отвел взгляда. Ни когда искры с меня упали на деревянную столешницу, ни когда я качнула головой, позволяя волосам скрыть лицо хотя бы частично. Ифрит же… он улыбнулся — так, как улыбаются хищники, увидев добычу, которая наконец перестала бежать и оказалась в западне.

— Твое сердце рассыпалось вчера на рассвете. Тот… спутник не выжил. Разочарована? Можешь признаться, — князь понизил голос, и этот его низкий, тягучий, с металлическим отблеском приказа тон заставил меня обернуться. И тут же — захотеть прикрыться хоть чем-то. — На севере начали находить трупы. Растерзанные, разорванные на части, что приходится собирать по кускам не только историю их пропажи. Хранитель обители обещал заявиться, потому что их клетка разрушена. А знаешь, почему?

Я не ответила. Замерла, вздрогнув от легкого поцелуя в висок и широкой ладони на лодыжке. Пальцы сжались так сильно, словно целью было не привлечь мое внимание, а раздавить. Защитник за спиной молчал, только подливая масла в огонь пылающей обиды.

Знал, все знал, предатель. И все равно ничего не делал.

— Еще, Одетт? — хриплый рык перерос в нечто более угрожающее. Темное настолько, что лучше бы я никогда не видела и не слышала. — Людской квартал вырезают пачками, и эти идиоты таскаются к воротамкаждый чертов день. Эльфийский лес сожрал половину горожан, пока ты развлекалась. И ты действительно дура, если…

Подступивший комом к горлу ужас не спешил растворяться, даже обычно холодные тени, скользнувшие ко мне от испуга, затрепетали слишком нервно. Боялись. Понимали, что их нынешний хозяин может разорвать их все при одном лишь желании. Как и меня — только меня это не пугало. Пугала только боль в груди, где что-то тяжелое и пылающее угрожало обуглить ребра.

— Ты! Ты сам… — слова дались с трудом, словно я не разговаривала как минимум сотню лет, и голос стал больше походить на шипение. — Ты хотя бы помнишь, кто втянул меня в это⁈ Или считаешь себя умнее всех? — Золотое пламя нетерпеливо поползло к