Первая - Алиса Ковалевская

но ссадины на её лице видны были хорошо. Может быть, я просто запомнил каждую из них. На мониторе вырисовывалась кривая пульса, показатели цифрами отражали жизнь. Глеб подошёл ближе к постели и некоторое время простоял рядом с ней, потом взглядом показал мне на дверь, и мы молча вышли.

Брат внимательно посмотрел на меня.

— Я бы всё-таки принёс тебе кофе.

— Принеси.

На какое-то время я остался один. Прислонился спиной к стене и потёр переносицу. Голова гудела. Должно быть, два взрыва за день не прошли для меня бесследно. Но по сравнению с остальным — это ерунда.

Вернулся Глеб с двумя картонными стаканчиками и десятком пакетиков с сахаром в кулаке. Я взял только кофе.

— Скажи мне, в чём слабость Серафима? — спросил он, открывая свой.

Я задумался, хоть знал ответ. Кофе был чёрный и крепкий — самое то. Я сделал пару глотков. Брат тоже.

— Так в чём?

— У него нет слабостей. Только прихоти.

— Именно. Какими бы безумными они ни были — это прихоти. А она, — взглядом показал на дверь палаты, затем внимательно и мрачно посмотрел на меня, — твоя слабость. Слишком большая слабость, Борис. Это проблема.

— Я сжал зубы. Только что брат поставил точку на всех колебаниях.

— Проблемы нет. Со своей слабостью я разберусь.

— Ты не можешь позволить себе слабость. Я тоже не могу. Не в этой жизни.

— Не в этой, — со свинцовым сердцем согласился я и глотнул горячий, чёрный, горький кофе.

Вместе с братом мы вышли на улицу. Шёл дождь. Первый в этом году, холодный и злой. Несмотря на горящие фонари, ночь казалась непроглядной. Мокрый асфальт бликовал, и блики напоминали раздавленных светлячков.

— Мне нужно вернуться, — сказал Глеб, встав ко мне лицом. — Самолёт через три часа.

— Что-то конкретное?

— Есть кое-какие дела. Не критично, но отменять их не стоит.

Я кивнул.

— Будь осторожнее, Глеб. Я не знаю, что конкретно выяснил о тебе Серафим. Но если он что-то узнал, остальное узнать будет не проблема.

— У меня нет слабостей.

— Слабости есть у всех.

— Разве? У Серафима их нет.

— Уверен, что-то есть.

— Моя главная слабость ты — брат. Но ты сам о себе позаботишься и об остальном тоже.

Он хлопнул меня по плечу и пошёл по раздавленным светлячкам в темноту. Через несколько секунд его силуэт слился с ночью, а звук шагов затих. Я выбросил пустой стакан в урну и ещё некоторое время простоял, прислушиваясь к дождю. Пахло сыростью и землёй. Глеб прав — я позволил себе больше, чем имел право позволить. Жизнь Камилы — моя слабость, а пока Камила жива, Серафим сможет использовать её, чтобы манипулировать мной.

* * *

В первый раз дорога до дома казалась мне дорогой в никуда. В каждой тени мне виделась Камила. Свет фар выхватывал деревья, камни и кустарники, а я вспоминал, как она говорила, пока мы с ней ехали по этой же дороге, как я вдыхал запах её духов, как она возилась с Евой, как встречались наши взгляды… Она была частью моей жизни считанные месяцы, а складывалось чувство, что эти месяцы и есть моя жизнь.

Только я припарковался, из дома вышла Лина.

Обугленные остатки машины так и грудились на поляне, воняло гарью. Хорошо, что я не продал второй внедорожник.

— Как Камил…

— Тебе надо уехать, — оборвал я её и показал, чтобы она вернулась в дом.

— Но… Яр, что с Камилой? Как она? Она…

— Ты меня слышала, Лина? Собери вещи. Я отвезу тебя в аэропорт.

— Скажи мне про Камилу, — потребовала она.

— Камилы больше нет.

Ярослав

— Яр, — Лина было залетела в кабинет, но остановилась, наткнувшись на мой взгляд.

Выглядела она растерянной, в глазах стояли слёзы.

Я сжал зубы.

— Мне так жаль, — прошептала она.

— Мне тоже. Иди к себе и собери вещи, я отвезу тебя в аэропорт. Хочу быть уверен, что ты села в самолёт.

— Прямо сейчас?

— Да. Чем быстрее ты соберёшься, тем лучше.

— Х-хорошо, — голос у неё дрогнул.

Она ещё немного помялась на пороге, держа пальцы на ручке двери, и ушла.

Я выдвинул ящик стола и достал фотографию Камилы с Евой на руках. Почти идеально. Вглядывался в черты Камилиного лица и словно бы слышал её голос, её смех, вдохнувшие жизнь в старый дом, где я до неё был призраком.

Набрал полные лёгкие воздуха и тяжело выдохнул, провёл пальцами по её волосам и повернулся к окну. Дождь накрапывал, словно скорбел вместе со мной. Я должен был с самого начала от неё избавиться. Как только начал чувствовать к ней то, чего чувствовать был не должен. Тогда можно было обойтись малой кровью. Сейчас нет.

Поднявшись наверх, зашёл в детскую. Ева спала в своей кроватке и представления не имела о своей жизни. О родителях, о сестре, найти которую я так и не смог. Как бы ни тяжело было смириться с тем, что старшая дочь Белецких, вероятнее всего, давно мертва, это нужно было сделать.

— Ты — одиночка, малышка. У тебя была самая лучшая няня, но ты и её не узнаешь. А жаль.

Я снова глубоко вдохнул и прикрыл плечико девочки.

В комнате пахло Камилой. Подойдя к шкафу, я провёл ладонью по её одежде, развешанной на плечиках. От платьев пахло её духами. Мне не нравился этот запах, но он принадлежал ей. Она раздражала меня, злила, выводила из себя… Она будила во мне самые разные чувства. Она разбудила во мне самое главное из них.

Я захлопнул шкаф и сжал руку в кулак.

Достаточно. В каждой войне есть жертвы. И в этой тоже.

* * *

Самолёт Лины поднялся в воздух. Я задумчиво смотрел в тёмное небо. Ночь не бесконечная, а у меня было ещё два дела. Достав мобильный, я набрал короткий текст.

«Место за столом за мной», — отправил его и вышел из здания аэропорта. Н-да, ночь не бесконечная… Когда-нибудь наступит рассвет, а вместе с ним новый день.

Посмотрел на спящих на заднем сиденье детей. Брать их с собой было плохой идеей, но оставить одних в особняке — ещё хуже. Хорошо, что удалось связаться с врачом, приглядывающим за Магдаленой и договориться с ней. Ещё одно дело — найти новую няню для девочек. Но об это дело уже для нового дня. Может, зря я отдал Юту? Да нет, не зря.

Всё, что я сделал, сделал не зря. Разве только одно — полюбил Камилу. Вот это — непростительная ошибка, и за неё мне