Сердце ледяного ворона - Наталья Тудаль

которую с грохотом разбивались свинцовые волны Ледовитого Залива. Мои шаги стали еще более уверенными, лед под ногами — еще прочнее. Каждый ее вдох, каждый удар ее ослабленного сердца против моей груди был одновременно и пыткой, и клятвой. Я чувствовал ее хрупкость, и эта хрупкость делала мою ярость еще более острой, еще более сконцентрированной.

Дверь хижины была не заперта. Никто здесь не боялся воров. Боялись голода и стужи.

Внутри пахло рыбой, дымом и влажной древесиной. Одно помещение. Очаг, давно остывший. Несколько нар, застеленных потрепанными шкурами. Убого. Но это было укрытие.

Я не стал сразу отпускать ее. Пронес через всю хижину и лишь у самой дальней, самой защищенной от сквозняков нары осторожно опустил на шкуры. Пальцы сами потянулись поправить сбившиеся пряди ее волос. Они были холодными, как и все в ней.

Тормунд, войдя следом, мгновенно принялся растапливать очаг. Изгой, не говоря ни слова, устроился в углу, слившись с тенями. Лианна, дрожа от холода и переживаний, бросилась к Элире, пытаясь укутать ее плотнее.

— Сейчас разожгем огонь, солнышко, сейчас станет теплее, — засуетилась она, но голос ее дрожал.

Элира слабо улыбнулась. Это была тень ее прежней улыбки. Потом она подняла руку. Ее тонкие пальцы сжались, и на ее ладони возникло сияние. Но это не был тот ослепительный, живительный свет, что исцелял раны и заставлял распускаться цветы. Это было призрачное, бледное свечение, больше похожее на свет луны, пробивающийся сквозь толщу льда. Оно не грело. Оно лишь отбрасывало бледные, дрожащие тени на стены хижины.

Она потянулась к глиняной кружке, что стояла на табурете. Кончики ее пальцев едва коснулись глины, и по поверхности кружки поползли тончайшие, ажурные узоры инея. Не густого, колкого, а красивого, как морозный цветок на стекле.

Она посмотрела на свое творение, и в ее глазах мелькнула такая бездонная тоска, что мне захотелось выть от бессилия.

— Видишь? — прошептала она, и ее голос был тихим, как шелест замерзающих листьев. — Я становлюсь тобой.

— Нет, — я опустился на колени перед ней, снова взяв ее холодные руки в свои. Тот самый холод, что я чувствовал, неся ее. — Ты становишься сильнее. Ты приняла часть меня, и это не сломило тебя. Это… — я искал слова, глядя в ее усталые глаза, — …это сделало нас единым целым. Твой свет не угас, Элира. Он спит. И я разбужу его. Клянусь.

Она смотрела на меня, и сквозь ледяную пелену в ее глазах я увидел слабую искру. Искру доверия.

— Я знаю, — просто сказала она.

Тормунд разжег огонь. Пламя затрепетало, отбрасывая на стены прыгающие тени. Я поднялся и отошел к единственному заледеневшему окошку. За ним бушевал залив. Волны, тяжелые, как расплавленный свинец, с ревом разбивались о скалы. Разделенные берегом. Такой же бурный, неконтролируемый гнев кипел и во мне.

«Железный Ворон». Так меня называли при дворе. Наследник, чье сердце должно было стать холодным и непробиваемым. Я думал, что стал им. Но я ошибался. То была лишь броня.

Теперь не тлело ничего. Была лишь ясность. И ярость.

Мой отец. Бьорн Варгот. Он не просто предал меня. Он предал весь Хеймгард. Он впустил в свое сердце древнее зло. Он заточил мою мать. Он украл свет у той, что лежит сейчас за моей спиной, едва дыша.

И он почти преуспел, сделав из меня монстра.

Я смотрел на свое отражение в мутном стекле. Высокий, темноволосый, с глазами, в которых свет очага отражался, как в ледяных осколках. Я больше не был «Железным Вороном». Это имя осталось там, в Фростигарде.

Теперь я был просто Альриком. Сыном, который вернется, чтобы свергнуть отца. Мужчиной, который спасет женщину, которую любит. Чья хрупкость в моих руках была страшнее любого клинка и дороже любой короны.

Я повернулся к ним. К Тормунду, чья преданность была единственной незыблемой вещью в этом рушащемся мире. К Лианне, чья верность была сильнее страха. К Изгою, чья ненависть была нашим козырем. И к Элире… моей слабости и моей силе. Та, что лежала сейчас, доверив мне свою жизнь, как доверила когда-то свой свет.

— Мы пробудем здесь недолго, — сказал я, и мой голос заполнил собой маленькую хижину. — Ровно столько, чтобы собраться с силами. У нас нет армии. Но у нас есть это.

Я раскрыл ладонь. Над ней, без единого усилия, возникла идеальная сфера изо льда. Абсолютно прозрачная, в ее глубине фокусировался свет огня, превращаясь в горящую звезду.

— У нас есть ясность, — продолжил я, сжимая пальцы. Сфера с тихим хрустом рассыпалась в алмазную пыль. — И у нас есть правда. А против правды не устоит никакая магия.

Я посмотрел на Элиру, на ее закрытые веки.

— Мы вернем тебе твой свет. Мы вернем моей матери свободу. А моему отцу… — я сделал паузу, и холод, исходящий от меня, стал таким плотным, что пламя в очаге на мгновение приникло к поленьям, — …мы вернем ему все, что он заслуживает.

Мы были разделены берегом от бушующего хаоса. Мы были ранены и почти побеждены. Но в этой убогой хижине, под вой ветра, рождалась не надежда. Рождалась воля. Стальная, ледяная воля к возмездию.

Глава 2. Интерлюдия (Юг)

Солнце Соларии умирало. Оно еще висело над башнями столицы, но свет его был жидким и безжизненным, едва пробивающимся сквозь непроглядную пелену сизых туч. Воздух, некогда напоенный ароматом цветущих долин, теперь был холодным и острым, колючим, как иглы инея на почерневших лепестках. Снег — мягкий, редкий гость здешних зим — падал тяжелыми, мокрыми хлопьями, ложась на мраморные площади и позолоченные крыши садов смертельным саваном.

В опочивальне короля Аурелиана пахло болезнью и травами, но даже их горький аромат не мог перебить запах стужи, проникающей сквозь запертые ставни. Король лежал на роскошном ложе, и казалось, сама жизнь покидает его вместе с теплом. Его лицо, некогда мудрое и доброе, было серым и впалым. Пальцы, беспомощно лежавшие на шелковом покрывале, были похожи на скрюченные ветви. Он боролся, но каждый его вздох давался с трудом, каждый хриплый выдох был эхом затухающего сердца его королевства.

— Элира… — прошептал он, и его помутневший взгляд блуждал по потолку, словно ища в резных узорах лицо дочери. — Ничего… не подписывай…

Но его предсмертный приказ тонул в гулком гуле, доносившемся с улиц. Это был не привычный гул города-сада. Это был гул страха. И войны.

Столица Соларии, вечный символ света и жизни, превращалась в осажденную крепость. По улицам, где еще месяц назад резвились дети и звучала музыка, теперь