Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

Я подошла к нему, обняла со спины. Он накрыл мои руки своими.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — ответил он. — Я люблю тебя.

— И я тебя, — сказала я.

Мы стояли так долго. Время остановилось. Москва за окном замерла.

Были только мы. И наша надежда. И наша любовь.

Через час дверь комнаты Таи открылась.

Андрей вышел. Глаза у него были красные, но на лице — улыбка. Не та, фальшивая, которую он надевал для журналов. А настоящая — грустная, усталая, но живая.

— Спасибо, — сказал он мне. — За то, что вырастила такую дочь. Она... она удивительная. Сильная. Честная. Смелая. Как ты.

— Я знаю, — ответила я. — Ты посидишь с нами? Макар хочет тебя видеть.

— Можно? — спросил он, и в его голосе была такая надежда, что у меня защемило сердце.

— Можно, — сказала я. — Один час. Не больше. Дети устают.

— Хорошо, — кивнул он. — Один час.

Он прошёл на кухню, сел за стол. Макар вылез из-под стола, уставился на него.

— Папа, — сказал он. — Ты похудел. Как динозавр, который забыл поесть.

— Я лечился, — ответил Андрей. — Теперь буду есть много. Чтобы стать сильным. Как динозавр.

— Динозавры вымерли, — сказал Макар.

— А я не вымру, — ответил Андрей. — Обещаю.

Он посмотрел на меня. Я кивнула.

Макар подошёл, обнял отца. Андрей прижал его к себе, закрыл глаза. Я видела, как дрожат его плечи.

— Я скучал, — сказал он тихо. — Очень.

— Мы тоже, — сказал Макар. — Но ты долго не приезжал. Мы думали, ты забыл.

— Не забыл, — ответил Андрей. — Я просто... болел. Теперь выздоравливаю.

— А мама говорит, что ты пил, — сказал Макар. — Это правда?

— Правда, — ответил Андрей. — Я пил. И делал глупости. Но теперь я лечусь. И больше не буду.

— Обещаешь? — спросил Макар.

— Обещаю, — ответил Андрей.

— Тогда ладно, — сказал Макар. — Хочешь посмотреть мой космический корабль? Я сам построил.

— Хочу, — сказал Андрей.

Они ушли в комнату Макара. Я осталась на кухне с Гордеевым.

— Ну как? — спросил он.

— Не знаю, — ответила я. — Он... другой. Не тот, которого я знала.

— Люди меняются, — сказал Гордеев. — Иногда — в лучшую сторону.

— А иногда — нет, — сказала я. — Но я хочу верить. Ради детей.

— Тогда верь, — ответил он. — Но не забывай о себе.

— Не забуду, — сказала я. — Теперь у меня есть ты. Напомнишь, если что.

— Напомню, — усмехнулся он. — Это я умею.

Через час Андрей ушёл.

Он попрощался с детьми — Макар обнял его, Тая пожала руку, как взрослая. Пообещал приехать через месяц, если они захотят. Сказал, что будет звонить каждую неделю. И ушёл.

Я стояла у окна, смотрела, как он садится в такси, и чувствовала, как внутри что-то отпускает.

Не обида — она ушла давно.

Не боль — она притупилась.

А страх. Тот самый, липкий, холодный, который шептал: «Он вернётся. Он разрушит всё, что ты построила».

Теперь я знала: он не вернётся. Не в том смысле, который я боялась. Он вернётся как отец. Но не как муж. Не как враг. Не как тень, которая отравляет мою жизнь.

Он вернётся как человек, который понял свои ошибки. Который пытается их исправить. Который, может быть, заслуживает второго шанса. Не от меня — от детей.

— Мам, — Тая подошла, взяла меня за руку. — Ты как?

— Нормально, — ответила я. — А ты?

— Тоже, — сказала она. — Странно. Как будто гора с плеч. Не упала, а... сдвинулась. Стало легче дышать.

— Это хороший знак, — сказала я.

— Наверное, — ответила она. — Мам, а дядя Кирилл останется? Насовсем?

— Не знаю, — честно сказала я. — Но я надеюсь.

— Я тоже, — сказала она. — Он хороший. Не такой, как папа. Но хороший.

— Я знаю, — сказала я. — Поэтому и люблю его.

Она кивнула и ушла в свою комнату.

Я осталась на кухне. Гордеев стоял у окна, смотрел на улицу.

— Ты останешься? — спросила я. — Насовсем?

— Если ты хочешь, — ответил он, не оборачиваясь.

— Хочу, — сказала я. — Очень.

— Тогда останусь, — сказал он. — Навсегда.

Он повернулся, подошёл, обнял. Я уткнулась носом ему в грудь, вдыхая знакомый запах — кожа, табак, апельсин.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — ответил он. — Я люблю тебя.

— И я тебя, — сказала я.

За окном темнела Москва. Зажигались огни — миллионы маленьких солнц, которые горели в окнах, освещали улицы, превращали город в гигантский светящийся организм.

Где-то там, в этом городе, жила моя новая жизнь. С мужчиной, который держал меня за руку не для того, чтобы сжать, а для того, чтобы я знала: я не одна.

Даже в самой тёмной ночи.

Даже в самой страшной битве.

Даже когда кажется, что сил больше нет.

Он будет рядом.

И я — рядом.

Навсегда.

Глава 21. Ты здесь. Я здесь. Мы здесь

Прошло ещё три месяца.

Три месяца обычной жизни. Без скандалов, без судов, без громких заголовков в жёлтой прессе. Три месяца, которые впитали в себя столько всего, что я иногда удивлялась: как это возможно — столько счастья в такой короткий срок?

Бренд «Свобода» наконец-то встал на ноги.

Первая партия — сто двадцать единиц товара — разлетелась за две недели. Не потому, что мы были гениальными маркетологами (хотя Лена старалась изо всех сил), а потому, что люди хотели эту одежду. Не вещи — истории. Мою историю. Историю женщины, которая вылезла из пепла и стала собой.

Элеонора Павловна, увидев отчёты о продажах, впервые за всё время улыбнулась. Не снисходительно, как обычно, а по-настоящему — с уважением и, кажется, с лёгкой завистью.

— Вы сделали это, Громова, — сказала она по видеосвязи. — Я не ожидала. Честно. Думала, вы провалитесь через полгода. Но вы... вы оказались крепче, чем я предполагала.

— Спасибо, — ответила я. — Но это не моя заслува. Это команда. И вера. В себя. В друг друга. В то, что мы делаем.

— Сентиментальность — это плохо для бизнеса, — заметила она.

— А я не бизнес, — ответила я. — Я — живой человек. И мои клиенты — тоже. Они покупают не просто ткань. Они покупают мечту. Надежду. Свободу.

Она покачала головой, но спорить не стала.

— Ладно, — сказала она. — Готовьте вторую коллекцию. Осень-зима. Бюджет увеличиваю вдвое. Не подведите.

— Не подведём, — пообещала я.

Она отключилась. Я повернулась к Гордееву, который сидел в углу моего кабинета и делал вид, что читает отчёты.

— Слышал? — спросила я. — Бюджет увеличивают вдвое.

— Слышал, — ответил он. — Это значит, что работы будет в два раза больше. А сна — в