Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

— Ты боишься? — спросила я.

— Я не боюсь работы, — ответил он. — Я боюсь, что ты опять начнёшь шить по ночам и забудешь поесть.

— Я не забуду, — сказала я. — Теперь у меня есть ты. Напомнишь.

— Напомню, — усмехнулся он. — Это я умею.

Он встал, подошёл, поцеловал меня в лоб.

— А теперь — иди домой, — сказал он. — Дети ждут. А я пока доделаю отчёты.

— Ты придёшь сегодня? — спросила я.

— Как обычно, — ответил он. — С мечом для Макара и с идеями для Таи.

— Ты балуешь их, — сказала я.

— Я их люблю, — ответил он. — Это разные вещи.

Я улыбнулась, собрала вещи и пошла к выходу. На пороге обернулась.

— Кирилл, — сказала я.

— Мм?

— Спасибо, что ты есть.

— Не за что, — ответил он. — Иди уже. А то я сейчас расплачусь, а это некрасиво.

Я рассмеялась и вышла.

Дома меня ждал сюрприз.

Тая сидела на кухне с планшетом в руках и улыбалась во весь рот. Макар — под столом, строил из конструктора космический корабль, но без обычного энтузиазма — он явно ждал чего-то.

— Мам, — сказала Тая, когда я вошла. — Я выиграла.

— Что? — не поняла я.

— Конкурс. Городской конкурс дизайнеров. Моё платье «Свобода» заняло первое место. — Она повернула ко мне планшет. На экране — фотография её платья на подиуме. Длинное, струящееся, цвета утреннего неба. На спине — те самые крылья, которые она придумала сама.

— Тая, — выдохнула я. — Это... это невероятно. Ты... ты гений.

— Я не гений, — ответила она, краснея. — Я просто... старалась. Как ты учила.

— Ты — гений, — сказала я, обнимая её. — Я всегда знала. С первого эскиза, который ты нарисовала в пять лет. Помнишь? То платье для куклы, с кривыми швами и тремя рукавами?

— Помню, — рассмеялась она. — Ты сказала тогда, что это «авангард».

— Это и был авангард, — сказала я. — Просто я не знала такого слова.

Мы стояли, обнявшись, и я чувствовала, как внутри разливается тепло. Гордость. За неё. За себя. За нас.

— Мам, — сказала Тая, отстраняясь. — А можно... можно я приглашу дядю Кирилла на награждение? Оно завтра. В Доме журналиста. Он же критик. Он может написать про меня. Или просто... поддержать.

— Конечно, — сказала я. — Он будет рад.

— Ты уверена? — спросила она. — Он не будет против? Это же не его ребёнок.

— Тая, — я взяла её за руку. — Для него ты — не «не его ребёнок». Ты — его семья. Мы все — его семья. Он выбрал нас. А мы выбрали его. Это не кровь. Это — любовь. А она важнее.

Она кивнула, улыбнулась и убежала в свою комнату — готовить платье для завтрашнего дня.

Я осталась на кухне, смотрела на ночной город за окном и думала о том, как быстро летит время. Ещё год назад я была никем. Женой олигарха. Мебелью. Тенью. А теперь — я Снежана Громова. Дизайнер. Мать. Любимая женщина.

Свободная.

Настоящая.

Счастливая.

Награждение проходило в Доме журналиста — старом особняке с лепниной на потолках и скрипучим паркетом. Было много людей — родителей, учителей, журналистов, организаторов. Тая сидела в первом ряду, рядом со мной и Гордеевым. На ней было то самое платье — «Свобода», которое она сшила сама, с помощью Кости, который, ворча, помогал ей с выкройками и посадкой.

— Выглядишь потрясающе, — сказал Гордеев, когда мы сели. — Как модель с обложки.

— Я не модель, — ответила Тая, краснея. — Я дизайнер.

— Дизайнеры тоже бывают на обложках, — сказал он. — Если они достаточно талантливы. А ты — талантлива.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Не за что, — ответил он. — Я просто говорю правду.

Церемония началась. Ведущий называл имена победителей в разных номинациях — юные дизайнеры, юные модельеры, юные художники по костюмам. Тая сидела, сжимая мою руку, и я чувствовала, как дрожат её пальцы.

— Не бойся, — прошептала я. — Ты уже победила. Остальное — формальности.

— Я не боюсь, — ответила она. — Я... волнуюсь. Это другое.

— Волнение — это нормально, — сказал Гордеев. — Без волнения нет победы. Только скука.

Она улыбнулась, выдохнула.

И в этот момент ведущий объявил:

— Итак, победитель в номинации «Юный дизайнер года» — Таисия Громова! Платье «Свобода»!

Тая встала. Я видела, как дрожат её колени, но она шла твёрдо, не оглядываясь. Поднялась на сцену, взяла статуэтку — стеклянную птицу, расправляющую крылья.

— Спасибо, — сказала она в микрофон. Голос дрожал, но был слышен в каждом уголке зала. — Спасибо моей маме. Она научила меня, что мечты — это не глупость. Это — топливо. Спасибо моему... — она запнулась, посмотрела в зал, на Гордеева, — моему второму папе. Он научил меня, что критика — это не приговор, а возможность стать лучше. Спасибо всем, кто верил в меня. И тем, кто не верил — тоже спасибо. Вы меня разозлили. А злость — тоже топливо.

Зал взорвался аплодисментами.

Я смотрела на неё — свою дочь, которая только что сказала «мой второй папа» при всех, — и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Не вытирала. Пусть текут. Пусть видят, как я горжусь.

Гордеев сидел рядом, сжимая мою руку. Его лицо было спокойным, но я видела, как дрожат его пальцы.

— Ты в порядке? — спросила я.

— Да, — ответил он. — Просто... пыль в глаза попала.

— В зале нет пыли, — сказала я.

— Значит, это аллергия, — ответил он. — На счастье.

Я рассмеялась. Он обнял меня.

Тая спустилась со сцены, подбежала к нам, обняла — сразу двоих. Мы стояли втроём, и я чувствовала, как это правильно. Как будто всегда было так. Как будто мы — семья. Настоящая. Не по крови. По выбору.

Вечером, когда дети уснули, мы сидели на кухне. Пили чай — я ромашковый, он чёрный с бергамотом. Молчали. Не потому, что не о чем было говорить, а потому, что слова были лишними.

— Ты сегодня назвал меня «вторым папой», — сказал Гордеев. — Она так сказала. При всех.

— Она так сказала, — подтвердила я. — Потому что это правда.

— Ты не боишься? — спросил он. — Что Андрей обидится? Что он будет против?

— Андрей не имеет права обижаться, — ответила я. — Он сам выбрал свою жизнь. Сам оставил детей. Сам пил и изменял. Теперь он лечится. Это хорошо. Но это не возвращает ему того, что он потерял. А он потерял право быть единственным отцом.

— Ты жестока, — сказал он.

— Я справедлива, — ответила я. — Это разные вещи.

Он помолчал, потом взял меня за руку.

— Снежана, — сказал он. — Я хочу тебя кое о чём спросить.

— Спрашивай, — сказала я.

— Ты... ты хотела бы, чтобы это стало официальным? Не сейчас, не