Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорили такие важные слова.

— Ты делаешь мне предложение? — спросила я.

— Не знаю, — ответил он. — Может быть. А может быть, просто спрашиваю, готова ли ты когда-нибудь услышать его.

— Готова, — сказала я. — Не сейчас. Но готова.

— Тогда подожду, — сказал он. — Сколько нужно.

— Не нужно ждать, — сказала я. — Нужно быть рядом. А остальное — приложится.

Он кивнул, поцеловал меня. Я ответила.

И в этом поцелуе не было страсти — было обещание. Обещание быть рядом. Всегда. Несмотря ни на что.

Ночью мне приснился сон.

Я стояла на пустыре — том самом, где когда-то была свалка, а теперь строился новый квартал. Вокруг — ни души. Только ветер и я.

А потом из темноты вышли они.

Андрей — старый, больной, сгорбленный. Он смотрел на меня и молчал.

Гордеев — молодой, сильный, с мечом в руке. Он смотрел на меня и улыбался.

Дети — Тая и Макар, маленькие, смешные, с огромными глазами. Они смотрели на меня и тянули руки.

Я стояла и не знала, к кому идти.

А потом поняла: никуда не надо идти. Они все — часть меня. Моя боль. Моя любовь. Моя надежда. Моё прошлое. Моё настоящее. Моё будущее.

Я проснулась в слезах.

— Ты чего? — спросил Гордеев, обнимая меня.

— Ничего, — ответила я. — Просто сон. Хороший. Страшный. Важный.

— Расскажешь? — спросил он.

— Когда-нибудь, — ответила я. — Не сейчас.

Он не стал настаивать. Просто держал меня за руку. И я чувствовала, как страх уходит. Как темнота рассеивается. Как наступает утро.

За окном занимался рассвет. Москва просыпалась — огромная, шумная, прекрасная.

А я просыпалась рядом с ним. И знала, что этот день будет хорошим.

Потому что мы — вместе.

Потому что мы — свободны.

Потому что мы — любим.

И это — главное.

Утром, когда дети ещё спали, я сидела на кухне, пила кофе и смотрела на эскизы новой коллекции. Осень-зима. Тёмные цвета, тяжёлые ткани, сложные крои. Но в каждом — свет. В каждой строчке — надежда. В каждой пуговице — свобода.

Гордеев вышел из спальни, сонный, взлохмаченный, без своей обычной брони.

— Ты рано, — сказал он.

— Я счастлива, — ответила я. — Это разгоняет сон.

— Тогда будем счастливы каждый день, — сказал он. — Чтобы рано просыпаться и успевать больше.

— Договорились, — улыбнулась я.

Он подошёл, поцеловал меня в макушку, сел напротив.

— Что сегодня? — спросил он.

— Сегодня — работа, — ответила я. — Эскизы, примерки, встречи. Обычный день.

— Обычных дней не бывает, — сказал он. — Каждый день — особенный. Потому что мы живы. Потому что мы вместе. Потому что мы — есть.

— Ты сегодня философ, — заметила я.

— Я сегодня выспался, — ответил он. — Впервые за долгое время.

— Это Тая постаралась, — сказала я. — Она сказала, что ты слишком много работаешь. И заставила лечь пораньше.

— Она — твоя дочь, — усмехнулся он. — Такая же упрямая.

— Наша дочь, — поправила я. — Тоже твоя. Если ты не против.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Не против, — сказал он. — Ни капли.

Из коридора донёсся топот — Макар проснулся и бежал на кухню, на ходу крича: «Дядя Кирилл! Дядя Кирилл! Ты обещал научить меня фехтовать по-настоящему! Сегодня?».

— Сегодня, — ответил Гордеев. — После завтрака.

— Ура! — закричал Макар и убежал одеваться.

Тая вышла из своей комнаты, сонная, с растрёпанными волосами.

— Доброе утро, — сказала она, садясь за стол. — Что на завтрак?

— Оладьи, — сказала я. — Как ты любишь.

— С вареньем? — спросила она.

— С вареньем, — кивнула я.

Она улыбнулась, взяла планшет, начала листать новости.

— Мам, — сказала она через минуту. — Тут про тебя статья. В Vogue. «Снежана Громова: как из пепла родилась свобода». Красиво написано. И фотография красивая. Та, где ты на подиуме, в красном платье.

— Покажи, — сказал Гордеев, взял планшет, прочитал. — Неплохо. Даже очень. Для глянца — почти правдиво.

— Ты всегда можешь лучше, — усмехнулась я.

— Я всегда лучше, — ответил он. — Но не в этот раз. Респект журналисту.

Я засмеялась. Он поцеловал меня в щёку.

Макар прибежал, уже одетый, с пеналом в руке.

— Я готов! — закричал он. — Давай фехтовать!

— Сначала завтрак, — сказала я. — Потом фехтование.

— Мама, ты всё усложняешь, — вздохнул он.

— Это моя работа, — ответила я. — Усложнять вам жизнь. Чтобы вы ценили простые радости.

— Какие, например? — спросил он.

— Например, оладьи с вареньем, — сказала я, ставя тарелку на стол.

Он вздохнул, но сел есть.

Мы завтракали — все вместе. Я, Гордеев, Тая, Макар. Обычное утро. Обычная семья. Обычное счастье.

Которого у меня не было десять лет.

Которое я наконец-то нашла.

Которое я больше никогда не отдам.

Глава 22. Чай в пять утра, или Как я простила себя

Зимой Москва стала другой.

Не серой, не промозглой, не равнодушной — а белой, чистой, почти невинной. Снег падал крупными хлопьями, укрывая улицы, дома, машины, людей. Город замер в ожидании праздника — Нового года, который мы собирались встречать впервые по-настоящему. Не с фальшивыми улыбками и дорогими подарками, как при Андрее, а с домашним теплом, с детьми, с Гордеевым, с тем самым ощущением, что ты — дома.

Было 28 декабря.

Мы сидели на кухне — я, Гордеев, Тая и Макар. Пили горячий шоколад с маршмеллоу, который Тая научилась делать по видео из интернета. Макар ел ложкой прямо из кружки, перепачкав всё лицо. Гордеев делал вид, что читает новости с планшета, но я видела — он следил за каждым движением Макара, готовый в любую секунду схватить салфетку и вытереть его.

— Мам, — сказала Тая, отставляя кружку. — Папа звонил. Сказал, что приедет на неделе. Хочет встретить с нами Новый год.

Я замерла. Гордеев отложил планшет.

— И что ты ответила? — спросила я.

— Сказала, что спрошу у тебя, — ответила Тая. — И у дяди Кирилла. Это не только мой праздник. Это наш.

— Ты взрослеешь, — сказал Гордеев. — Это хорошо.

— Это страшно, — ответила Тая. — Взрослые решения — они же тяжёлые. А я ещё ребёнок.

— Ты не ребёнок, — сказал Гордеев. — Ты — подросток. Это хуже. Потому что у тебя есть и детские страхи, и взрослая ответственность. Но ты справляешься. Лучше, чем многие взрослые.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Мы молчали. Я смотрела на снег за окном, на отражения наши в тёмном стекле, на свои руки, сжимающие кружку с горячим шоколадом.

— Пусть приезжает, — сказала я наконец. — Но не на праздник. Накануне. Посидит с детьми, пообщается,