Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

которую мы теперь делили на двоих. Я смотрела, как он раскладывает вещи — аккуратно, по-военному, без лишних движений, — и чувствовала, как внутри разливается странное, тёплое чувство.

Он здесь. Настоящий. Не на выходные. Не на пару часов. На неделю. И, может быть, навсегда.

Страшно.

И прекрасно.

Первые два дня прошли как в тумане.

Гордеев вписался в нашу жизнь так, будто всегда в ней был. По утрам читал Макару сказки — не детским голосом, как я ожидала, а своим обычным, низким, серьёзным, отчего «Колобок» звучал как детективный триллер, а «Репка» — как корпоративный спор за активы. Макар был в восторге.

— Дядя Кирилл, — сказал он в первый же день, — а ты умеешь читать страшные сказки? Где драконы и битвы?

— Умею, — ответил Гордеев. — Но мама не разрешит.

— Разрешу, — сказала я, — если ты не будешь пугать его до колик.

— Не буду, — пообещал он. — Буду пугать до здорового румянца.

Макар засмеялся. Я улыбнулась. Тая, наблюдавшая из-за угла, кивнула сама себе и ушла в свою комнату.

Вечером, когда дети уснули, мы сидели на кухне. Пили чай — я ромашковый, он чёрный с бергамотом. Молчали. Не потому, что не о чем было говорить, а потому, что слова были лишними.

— Ты справишься? — спросил он наконец. — С этой неделей? Со мной?

— Справлюсь, — ответила я. — Я сильная.

— Я знаю, — сказал он. — Поэтому и люблю тебя.

— Ты поэтому? — усмехнулась я. — Из-за силы?

— Из-за всего, — ответил он. — Из-за силы, из-за слабости, из-за того, что ты плачешь над эскизами, из-за того, что ты дерёшься за каждый шов, из-за того, что ты — настоящая. Не кукла. Не функция. Не маска. Настоящая. Со всеми шрамами, страхами, тараканами.

— У тебя их не меньше, — сказала я.

— Знаю, — ответил он. — Поэтому мы и подходим друг другу. Два сломанных пазла, которые вместе дают целую картину.

— Романтик, — усмехнулась я.

— Реалист, — поправил он. — Романтика — это когда дарят цветы и пишут стихи. А я — дарю мечи и читаю страшные сказки. Это другое.

— Это лучше, — сказала я. — Потому что это — настоящее.

Он поцеловал меня. Я ответила. И в этом поцелуе не было страсти — было обещание. Обещание быть рядом. Всегда. Несмотря ни на что.

На третий день случилось то, чего я боялась больше всего.

Андрей позвонил Тае.

Я не слышала разговора — она закрылась в своей комнате, включила музыку на полную громкость. Но когда вышла, глаза у неё были красные, щёки мокрые, а в руках — телефон, который она сжимала так, будто хотела раздавить.

— Мам, — сказала она. — Он хочет приехать. Завтра. На один день. Увидеть нас. Он уже купил билеты.

Я замерла.

— Ты хочешь его видеть? — спросила я.

— Не знаю, — ответила она. — Часть меня — да. Часть — нет. Часть — боится. Часть — надеется. Я не понимаю, что чувствую.

— Это нормально, — сказала я. — Ты имеешь право не знать.

— А ты? — спросила она. — Ты хочешь его видеть?

— Я? — я усмехнулась. — Тая, я не хочу его видеть. Я хочу, чтобы он оставил нас в покое. Но если ты хочешь — я приму его. Ради тебя. Один раз.

— А дядя Кирилл? — спросила она. — Он не будет против?

— Спросим, — ответила я.

Гордеев сидел на кухне, читал новости с планшета. Увидев наши лица, отложил планшет.

— Что случилось? — спросил он.

— Андрей приезжает завтра, — сказала я. — Хочет увидеть детей.

— И ты согласилась? — спросил он.

— Я согласилась, если Тая захочет, — ответила я. — Она пока не решила.

— Я хочу, — сказала Тая твёрдо. — Но боюсь.

— Бояться — нормально, — сказал Гордеев. — Я тоже боюсь. Но если ты решила — я поддержу. И если он сделает что-то не так — я вышвырну его. Лично. Без свидетелей.

— Ты не должен вмешиваться, — сказала Тая. — Это наша семья. Наши проблемы.

— Теперь и моя, — ответил он. — Если ты не против.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Не против, — сказала она. — Но будь осторожен. Папа — слабый. А слабые, когда им больно, кусаются.

— Я умею защищаться, — сказал Гордеев. — Не переживай.

Она кивнула и ушла в свою комнату — готовиться к завтрашней встрече.

Я осталась на кухне с Гордеевым.

— Ты уверен, что справишься? — спросила я. — Что не наговоришь лишнего? Не сделаешь больно?

— Я обещаю, — сказал он. — Я буду молчать. И слушать. Это его день. Не мой.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответил он. — Я люблю тебя. И Таю. И даже Макара, хотя он и разлил вчера сок на мой ноутбук. Я не хочу, чтобы вы страдали. Даже если для этого придётся терпеть твоего бывшего.

— Ты — хороший, — сказала я. — Слишком хороший для меня.

— Нет, — ответил он. — Я — ровно такой, какой тебе нужен. И ты — такая, какая нужна мне. Идеального не бывает. Бывает настоящее. А мы — настоящие.

Я поцеловала его. Он обнял меня. И в этом объятии не было ничего, кроме правды.

Андрей приехал в воскресенье утром.

Он изменился. Сильно. Похудел, осунулся, под глазами — тёмные круги, которых не скрывали даже дорогие очки. Одет был просто — джинсы, свитер, никаких пиджаков, никакой вычурности. В руках — два пакета с подарками.

Он стоял в дверях нашей квартиры — когда-то и его квартиры тоже, — и выглядел чужим. Как человек, который потерял всё и теперь пытается собрать себя по кусочкам.

— Снежана, — сказал он тихо. — Спасибо, что разрешила.

— Это не я, — ответила я. — Это Тая. Она решила.

— Тая, — повторил он. — Моя девочка. Можно мне... можно мне её увидеть?

— Она в своей комнате, — сказала я. — Ждёт. Но предупреждаю: она злится. Имеет право.

— Знаю, — ответил он. — Я готов.

Он прошёл в коридор. Я проводила его до комнаты Таи, постучала.

— Тая, он пришёл.

— Пусть войдёт, — раздалось из-за двери.

Я открыла дверь. Андрей вошёл. Я закрыла за ним и осталась в коридоре.

Сердце колотилось. Внутри всё кипело — страхом, злостью, надеждой, отчаянием. Я не знала, чем кончится этот разговор. И боялась узнать.

Гордеев стоял у окна на кухне, смотрел на улицу. Макар сидел под столом, строил из конструктора космический корабль — я попросила его не выходить, пока я не скажу.

— Как ты? — спросил Гордеев, не оборачиваясь.

— Не знаю, — ответила я. — Как на качелях. То вверх, то вниз. То страшно, то надеюсь.

— Это нормально, — сказал он. — Такое не проходит за один день. И даже за год. Но ты справишься. Вы справитесь.

— Ты веришь в это?

— Верю, — ответил он. — Потому что я вижу вас каждый