Осколки вечности в Академии Судьбы - Елена Княжина

на пару с князем пытали меня в купальне… Там все было кровью залито! — гаркнул Эмиль так, что эхо еще минуту летало под потолком. — Я еле сбежал. В окно прыгал, рискуя кости переломать. И ты говоришь, твари не опасны?

— Ты испугался тогда? Не подумал, что игра может стать смертельной? — с пониманием покивала я, в глубине души жалея глупого, ведомого брата.

Не мне его судить: сама столько времени была куклой. Бессловесной, нерешительной, послушной.

Мы оба исполняли папину волю. Просто для меня это значило пойти под венец с Расковым и проглотить факт нежеланной помолвки, а для Эмиля — сунуться в логово зверя и подставить себя под удар.

— Для отца ты просто вложение. Как и я. Он послал сына подкинуть медальон, зная, что тот может не вернуться, — бормотала я, всматриваясь в тени за спиной брата. — Думаю, он даже рассчитывал, что Эрик тебя убьет, спятив от ярости…

— «Эрик», — брат едко перековеркал мой тон.

— Читайте свежий номер «Трибьюн»! «Сын графа убит магистром-полукровкой»! — выкрикнула я, изображая глашатая на площади. — Папа пожертвовал бы тобой ради красивого заголовка, слышишь?

Я успела прочесть все статьи на первых полосах… Шокирующие заголовки публиковали в «Трибьюн» целый месяц. Однако для этого отцу пришлось умереть вместо Эмиля.

Брат молчал. Сидел каменной статуей на изгибе толстого корня и потирал грудь в области сердца. Сощурившись, я словно бы видела темную дымку, что нависала над его плечами. Давила бременем.

— Ты часто бываешь тут? — спросила я, терзаясь догадкой.

— Приезжал иногда с отцом, как его попечителем назначили. Потом неделю гостил на посвящении в «Сыны»… — хмуро проворчал Эмиль, расчесывая кожу под форменным кителем с золотыми пуговицами. — В последнее время все чаще. Сам он не может… В смысле, приходится многое делать вместо отца.

— Это дурное место, гнилое. Университет плохо на тебя влияет, — сообщила ему. — Выйди на воздух, подыши, вспомни настоящее. Академию, ректора, заботу княгини Анны, Аврору, Эйнара, Джил… Ты заблудился брат. Но еще не поздно…

— Поздно, — отрезал он, оторвался от корней и быстро ушел вверх по лестнице.

С обреченным выдохом я уселась на жидкий матрас и подгребла ноги под себя. Тяжело. Горько.

В соседних кельях зашевелились соседки, присмиревшие на время беседы. Эвер прошептала: «Ты хоть попыталась, это дорогого стоит». А потом тихо, осторожно просовывая слова в щель в стене между нами, рассказала, что место тут и впрямь дурное.

Якобы Великий Дхар, что когда-то жил на скале и владел высшими древними чарами, был слишком силен, чтобы взять да умереть от хеккарова бешенства…

Когда-то корни баньяна служили ему, докладывали обо всем, что творится в замке. О верной супруге его Эллейне, что перешептывается с харой, синей птицей Судьбы. О магодреве Джааду, чьи старые ветви сохнут и стонут, доживая последние дни в одном из оплотов магии мира. О сокрытых тенями соратниках, что готовят убийство…

Но Великий Дхар не поверил, что его ближайший друг, целитель Гириш, осмелится предать господина. Допустил того в свои покои в минуты тяжелой хвори. И вместо излечения от хеккарова бешенства Гириш усугубил течение болезни черным ядом…

Отпечаток этого предательства лег камнем на сердце Дхара, сильнейшего мага тех времен. Высший знал, что не успеет отомстить и добиться справедливости. Тогда он заковал всю ярость, всю боль, всю новорожденную тьму в своем сердце.

По традиции в ходе ритуала «сати», названного в честь древней индийской богини, тело Дхара должны были сжечь, и его вдову Эллейну — вместе с ним. Тогда их души и капли, соединенные великой любовью, обрели бы друг друга в вечности.

Никто толком не знает, как все случилось… Но ритуальный костер не зажгли. Поговаривали, что Эллейну закололи и бросили в море, дав проститься с телом супруга. А самого Дхара предали земле в основании скалы: Гириш опасался мести перерожденного.

Местные верят, что черное сердце Дхара с тех пор отравляет камни.

Гириш, основавший на месте замка Университет, стал первым, кто вкусил темный дурман. Он обезумел от мук совести… И, говорят, при жизни до дрожи боялся сопливых хеккаров. Пятнадцать лет спустя его израненное тело нашли на камнях, омываемых морем. Возможно, он тоже познал боль предательства. Или просто окончательно спятил.

— Слишком много темной магии впитали эти стены, — шептала Эвер в узкую щель. — И все, кто был после, кто имел доступ в ритуальные залы и на нижние этажи подземелий, стали добровольными жертвами замка. Полукровок это, кстати, меньше касается. Когда я тут училась, я не слышала зова. Возможно, у мутировавшей капли какой-то иммунитет…

Я слушала ее шепот и ужасалась. Почему, догадываясь о древней тьме, заключенной в камни, индусы продолжали тут работать? Думали, что это просто легенда? Страшилка для наивных учеников?

Но я видела темную дымку, разлегшуюся на плечах брата.

— Разум управляющих Университета из века в век искушали черные идеи, — продолжала вампирша. — И вот уже великие господа начали проводить обезволивающие эксперименты над разумными ламбикурами. Практиковать массовый гипноз, брать кровь у спящих невинных студентов для темных ритуалов… Варить «Зарангху» и прочие запрещенные, мерзкие зелья. Тебе лучше не знать, Вероника, что тут творилось под видом «образования для избранных».

Я бы и рада была не знать… Но догадывалась.

Университет был закрыт для посетителей. Вообще для всех смертных, кого не пригласили. Лишь избранные студенты могли обучаться древним магическим искусствам — таким, как левитация, ментальные чары, гипноз и основы высшего зельеварения.

Каждый, кто слышал шепот темного каменного сердца, испытывал зов сильной капли. Жажду перевернуть мир.

Они мыслили о величии, о бессмертии… Желали стать подобными Дхару. Искушение властью и силой было столь крепким, что ему поддавались даже высшие. Что уж говорить о слабых, рожденных безвольными.

Прежних магов, что управляли Университетом, изгнали после каких-то гадких событий. Я тогда была еще юна и совсем не интересовалась прессой… Лишь из письма матери узнала, что отца выбрали в новые попечители. Целый союз уважаемых горожан с чистейшей репутацией… Аптекарей, магов-юристов, архивариусов, банкиров, законотворцев.

Но отец с товарищами не пресек творившуюся тут грязь, увидел в ней выгоду для себя. Запрещенные эксперименты не прекратились. Даже к успеху привели: я лично видела стаю подчиненных ламбикуров. Слышала гипнотический шепот, что подламывает полукровкам колени. Сердце папы и иных «уважаемых горожан» стало черно, как беззвездная ночь.

Глава 17. Сердце

Опустошенная и вымотанная, я улеглась на жиденький матрас и сложила руки под головой. Как и с Монис, с братом меня постигла неудача… Их верность избранному «злу» слишком крепка. Кто ж виноват, что я