Девочка из глубинки Том 2 - Слава Доронина

Мишель кивает. В салоне ненадолго повисает молчание, а потом она его нарушает сбивчивой, торопливой речью.

— Я правда пыталась с ним разговаривать, объяснить, что так делать нельзя. Он сказал, что ты претендуешь на деньги, на долю с этими людьми, а когда пришли результаты теста… — она запинается, и я на секунду бросаю на нее взгляд. Она неотрывно наблюдает за мной, в ее глазах снова буря. Такая же поднимается у меня в груди. — Май пришел в бешенство. И в эту минуту я поняла, какой была глупой и насколько запятнана во всех смыслах этого слова. Я оказалась в ловушке собственных решений, окруженная безвыходностью. Он требовал с меня деньги за свадьбу, за то, что содержал меня эти несколько месяцев, кричал, унижал, обещал устроить скандал с твоим именем. А еще я… я совершила огромный грех и, по сути, подписала ему приговор этими деньгами, предложив все отдать...

Рассказ сумбурный, на эмоциях. Пытаюсь вычленить логику и ключевой момент, но там пласты информации, и каждый цепляет по-своему.

И где этот, сука, профессионализм, который был бы сейчас очень к месту? Потому что внутри своя эмоциональная бомба.

Мишель, вытерев слезы, втягивает в себя воздух.

— Да, ты прав. Давай позже это все обсудим. Мне сейчас тошно от происходящего. И от самой себя.

— Ты… ты бы хотела, чтобы этот ребенок был его?

— Нет, — скривив лицо, произносит она резко. — Нет. Мне стыдно за все. И одновременно радостно от того, что не он отец этого ребенка. Но… — в ее голосе снова появляется дрожь и она замолкает.

— Но?

— Я подписала ему приговор...

В свое время я тоже его подписал. Саиде. Просто тот не успел вступить в силу.

Мы паркуемся у дома. Я отстегиваю ремень, беру чемодан Мишель, открываю ей дверь, и мы идем к лифту.

Оказавшись в квартире, она не торопится проходить. Замирает в нерешительности, оглядывается. Явно нервничает, будто сейчас нас выбежит встречать Саида.

— После того как бабушку выписали из больницы, она в основном жила здесь. Со мной. Саида иногда заезжала к ней, но не жила тут.

— А сейчас… Степанида где?

— От операции отходит. Как выпишут, привезу опять сюда. Хотя что-то мне подсказывает: как только бабуля закончит с реабилитацией, духу ее в столице не будет. Ты бы знала, сколько я выслушал про ту поездку и ее пребывание все это время здесь…

— Ну почему же не представляю, — произносит она и вдруг хватается за живот, на лице застывает выражение муки.

— Миш… — тут же оказываюсь рядом, поддерживая. — Тебе нехорошо?

У меня от страха, что у нее что-то не так, все внутри сжимается и сердце на миг замирает.

— Да нет. Толкается. Ну и нехорошо, Демьян, да. Что может быть хорошего в том, что сейчас происходит?

— Надо врачу показаться, — пропускаю мимо ушей ее последнюю реплику. — Пока не убедимся, что все под контролем и перелеты не запрещены, билет не возьму.

— Врач… — тянет она. — С этим сложнее. Мой гинеколог был хорошим другом Мая, и к ней я не вернусь. Она же нашла расхождения, хотя грамотный специалист это бы раньше все выявил. В общем… нет у меня больше врача.

Да, все дороги точно ведут к Татьяне. Она недавно диспансеризацию проходила, кого-то посоветует. В Сочи тоже наверняка контакты сохранились.

— Все решим, — помогаю снять пуховик, беру ее под локоть и веду в гостиную.

Где Миша снова замирает и выглядит растерянной, будто вот-вот расплачется.

Ситуация до безобразия странная. Но позитивных моментов все же больше.

— Из кухни пахнет свежими вафлями? Или мне кажется? — спрашивает она.

— С протеином, — улыбаюсь я. — Будешь?

— Не отказалась бы. Я голодна.

Ни хрена не понимаю, что происходит. Казалось бы, изменений в жизни у обоих много и событий тоже произошло достаточно, но я будто снова в июле оказался. Правда, с нюансами. Выпирающими и вполне заметными. Мишель, кстати, очень идет это платье. И беременность тоже.

В памяти внезапно всплывает ее свадебный образ. Там он тоже был на все сто. И моя злость, что она выходит замуж за Мая.

— Я сейчас, — иду в ванную и ополаскиваю лицо холодной водой, иначе и впрямь поеду к Маю. Или уже съездить — скандала, как ни крути, не избежать. Если обмолвился, что в прессу все это просочится, то обязательно так и будет. Сейчас дождется, пока денежки получит, и нанесет удар исподтишка.

Снимаю пиджак, закатываю рукава рубашки и, набрав в рот воды, полощу, сплевываю, надеясь, что хоть немного избавлюсь от привкуса ярости, который словно въелся в слизистую. Но тщетно.

Возвращаюсь в гостиную, где Мишель уже сидит на диване. И я, видимо, слишком тихо передвигаюсь, потому что меня она не замечает и, положив руку на живот, разговаривает с ребенком.

И вдруг четко осознаю, что у этой ярости, как и у моей монетки, которую я всегда ношу с собой, есть обратная сторона. С одной — я плохо управляемая, ревнивая скотина, и бешусь из-за того, что Май был в ее жизни. Прикасался. И этот ребенок автоматически будет записан на него, и мне придется еще этим всем заниматься, чтобы в свидетельстве о рождении стояло мое имя. По щелчку пальцев некоторые юридические моменты не решить. Но с другой стороны, если отбросить формальности, у меня неплохие шансы все исправить.

— Миш, — зову ее.

Она поднимает голову, и эта полуулыбка на ее губах… Я понимаю, что она адресована не мне, а ребенку, и все равно ловлю себя на коротком всплеске сентиментальности.

— Идем на кухню. Я тоже что-то перекушу и по делам отъеду, а ты закажешь все, что необходимо.

Я достаю вафли из духовки, куда поставил их еще горячими пару часов назад. Засовываю одну в рот, жуя на ходу, и кладу банковскую карту на стол.

— Если что-то вдруг будет беспокоить или станет плохо, набери меня.

— Не наберу. — Она возвращает карту. — И доставку не закажу.

— Почему? — изгибаю бровь и чувствую, как начинает трещать голова. Явный признак перенапряжения.

— Май не вернул мне телефон. Наверное, забыл.

— В смысле не вернул?

— Еще