Яга на выданье - Азалия Фэйворд

– Правда? – глаза Кощея загорелись в буквальном смысле этого слова. Голова в углу даже приподнялась повыше, чтобы лучше видеть кота. – Прям в кипящий котёл? И не сварился?

– Абсолютная правда, – серьёзно кивнул Василий, даже бровью не поведя. – Я бы на твоём месте уже воду грел. Чего тянуть? Чем быстрее, тем лучше. Ядвига будет в восторге. Увидит тебя молодым, красивым, с кожей, а не с костями, и сразу побежит замуж. Она же не дура, понимает, что молодой муж – это надёжно.

Он, конечно, умолчал, что тот царь из сказки попросту сварился. Что от него осталось только пятно на потолке да пар над котлом. Что никакого омоложения не было, а была глупая смерть по собственной дурости. Но зачем Кощею такие подробности? Он же бессмертный. Ему кипяток — как тёплая ванна. Или нет?

Глава 35.

Глава 35.

– А если я сгорю? – с сомнением спросил Кощей. – Я же всё-таки скелет. У меня мяса нет. Кожа сухая. Я могу вспыхнуть, как спичка.

– В воде да в молоке не вспыхнешь, – уверенно сказал Василий, даже не моргнув. – Ты же бессмертный. Твои кости закалены вечностью. Кипяток для тебя – как освежающий душ после бани. Тем более, если добавить туда трав. Ну, там, лавровый лист, перец горошком, укропчик для запаха.

Кощей задумался. Голова его в углу сосредоточенно морщила лоб (вернее, то, что от него осталось). Глаза бегали туда-сюда, выдавая напряжённую работу мысли. Он явно колебался. Верить коту или нет? С одной стороны – тот его уже не раз обманывал.

С другой – а вдруг план сработает? Вдруг он станет молодым, красивым, и Ядвига сама упадёт в его объятия?

– А ты уверен? – переспросил Кощей. – Это не опасно?

– Абсолютно безопасно, – заверил Василий, поднимая правую лапу, как для клятвы. – Я отвечаю. Если что – будешь меня винить. Но я уверен на все сто. И вообще, я бы сам попробовал, но я кот. А котам кипяток противопоказан. У нас шерсть портится.

Кощей поколебался ещё секунду. Потом решился. Махнул рукой (голова в углу отдала команду телу), и слуги – два скелета в ржавых доспехах – потащили в тронный зал огромные чугунные котлы. За ним потащили вёдра с молоком и водой, за водой – дрова. За дровами – целую гору каких-то трав, которые Кощей приказал собрать в подвалах.

Василий наблюдал за всем этим с невозмутимым видом, только усы его подрагивали от едва сдерживаемого смеха. Он уселся поудобнее, поджал под себя лапы и приготовился к представлению.

– Воды побольше, – командовал он скелетам. – И дров не жалейте, должно кипеть как следует. Нам нужен крутой кипяток. Чтоб пузыри – во! С кулак!

Скелеты клацали челюстями, но спорить не решались. Вскоре два котла забурлили, забулькали, паром пошли. Кощей стоял рядом, нервно переминаясь с ноги на ногу, и с ужасом смотрел на кипящую поверхность.

– Ну, давай, Коша, – подбодрил его Василий. – Смелее! Помни: молодость, красота, Ядвига! Ради этого стоит рискнуть!

Кощей Бессмертный, с грацией сбитого бомбардировщика бултыхнулся в кипящий котёл. Наверх взметнулась исполинская туча кипятка, брызг и древней накипи. Пар повалил такой плотный, что в тронном зале сразу наступил туман пятой категории видимости. Вода в котле забурлила с яростью пробудившегося вулкана.

В этот исторический миг над замком раздался такой оглушительный, ультразвуковой вопль, что законы сказочной физики в радиусе пяти вёрст временно перестали действовать.

У несчастного Змея Горыныча, наблюдавшего за сим действом, во всех трёх головах одновременно заложило уши. Правая голова оглохла напрочь и теперь безуспешно пыталась продуть внутреннее ухо; средняя голова судорожно зажала уши лапами, а левая просто начала молиться на старославянском.

Лихо Одноглазое пострадало ещё живописнее. От неописуемого ужаса его единственный, выпученный в вечном подозрении глаз буквально катапультировался из глазницы со звуком открывающейся бутылки шампанского. Глаз звонко шмякнулся о каменный пол, резво поскакал по залам, как безумный мячик для пинг-понга, и закатился под вековой сундук с золотом.

Лихо, матерясь на чистом матерном диалекте древнерусского, встало на карачки и, ощупывая пыльный пол, поползло ловить свой орган зрения, причитая: “Куда покатился, окаянный? А ну стоять! Кому говорю, обратно вставлю, моргать заставлю!”

Из недр посудины донеслись звуки, которые обычно издаёт очень крупный, очень недовольный и очень сильно кипящий суп. Там что-то глухо клокотало, булькало, билось о чугунные стенки и утробно выло:

— О-о-о-о-о! Мои суставы! Мой радикулит! Мама-а-а-а!

Василий, проявив эпическое спокойствие настоящего кошачьего садиста, даже усом не повёл. Он неторопливо, покачивая пушистым хвостом, подошёл к краю бурлящего ада, заглянул внутрь, поморщился от поднимающегося пара, пахнущего варёным бессмертием, и удовлетворённо кивнул.

— Варись, варись, голубчик. По рецепту положено минут десять. Для наваристости бульона можно было бы лаврушечки кинуть, но мы же за естественную красоту, верно? Краше будешь, все ведьмы к твоим костлявым ногам упадут!

Прошло несколько минут томительного ожидания, в течение которых Кощей прошёл все пять стадий принятия неизбежного: от яростного “Вытащите меня, я казню этого кошака!” до смиренного, булькающего “О, мать моя – Тьма, как хорошо прогревает косточки…”

Постепенно вопли стихли. Из котла доносилось лишь старческое кряхтение, сытое причмокивание и мерные пузыри. И вдруг молоко успокоилось.

Пар рассеялся, и на поверхность, аки прекрасная Афродита из пены морской, всплыло НЕЧТО.

Это был Кощей. Но, пресвятые угодники, какой это был Кощей!

Вся его вековая, серая кожа, напоминавшая старый пергамент, исчезла. На её месте сияли ослепительной, прямо-таки хирургической белизной кости.

Он выглядел так, будто его только что доставили из лучшей лавки Тридесятого.

Вся грязь, плесень, мох, паутина и пыль, копившиеся на нём со времён рождения Древней Руси, смылись без следа. Череп Кощея был отполирован до такого невероятного блеска, что в нём, как в зеркале, отражался весь готический интерьер зала, включая обалдевшего Горыныча.

Пустые глазницы теперь не тлели тусклым болотным огоньком, а горели чистым, ярким, изумрудным пламенем. Но самым главным шоком, вишенкой на этом костяном торте, было его темя.

На идеально гладкой макушке пробилась крошечная, но абсолютно гордая и отчётливая поросль из десятка тёмных, шелковистых волос. Они трепетали на сквозняке, как первые подснежники на весеннем ветру.

— Получилось! — истошно заорал Кощей, выпрыгивая из котла с лёгкостью девятнадцатилетнего