Яга на выданье - Азалия Фэйворд

решительный шаг вперёд, мгновенно сокращая разделяющее нас расстояние до критического минимума. От него снова повеяло потрясающим, дурманящим запахом нагретой солнцем сосновой коры, колодезной прохлады и того самого чистого, неподдельного мужества, перед которым пасует любая, даже самая сильная боевая магия.

Его огромные, тёплые ладони осторожно, словно они держали хрупкое крылышко редкой бабочки, легли на мои плечи. Я невольно задрала голову, буквально утонув в бездонной синеве его взгляда.

Все мои колкие шуточки, весь выпестованный в магической Академии сарказм и броня неприступности рассыпались без следа, уступая место чему-то древнему, могучему и невероятно прекрасному.

– Ядвигушка, – прошептал он, и его тёплое дыхание коснулось моих губ. – Ты только не дерись потом чугунным котелком, ладно? А то я знаю твой крутой нрав.

– Посмотрим на твоё поведение, соколик, – едва слышно выдохнула я, закрывая глаза.

И он меня поцеловал.

Это не было похоже на те дурацкие, приторно-сладкие описания из дешёвых дамских романов, которые девчонки в Академии читали под одеялом при свете приручённых светляков. Это было горячо, искренне и так сокрушительно-настояще, что у меня мгновенно подкосились колени.

Если бы не крепкие, надёжные руки Радимира, вовремя прижавшие меня к широкой богатырской груди, я бы точно сползла на пол бесформенной кучкой ведьминской одежды.

В голове зашумело, словно туда запустили рой золотых пчёл, а в груди расцвело такое бешеное, ликующее тепло, что, казалось, оно вот-вот прорвётся наружу сверкающими искрами.

– О-о-о-о, – со значением протянул Василий Леопольдыч, прерывая своё важное занятие. – Какая экспрессия! Какие глубокие фазы соприкосновения! Петрович, пиши протокол: магия пошла, датчики зашкаливают. Если сейчас из трубы не полетит радуга с блёстками, я буду крайне разочарован качеством местных богатырей. Ни Кощея отвадить, ни ведьму как следует поцеловать!

И магия действительно пошла.

Сначала наша избушка легонько, согласно и как-то очень нежно заурчала, словно довольная кошка, которой почесали за ушком. Затем по деревянным стенам, прямо по сухим дубовым доскам, сочным зелёным ковром побежали молодые побеги дикого плюща и душистого хмеля. Из щелей в полу с весёлым писком пробились крошечные, нежно-голубые незабудки, распространяя по горнице тонкий аромат весны.

А на улице... На улице раздался такой оглушительный, торжествующий гул, словно сама земля сделала глубокий, радостный вдох после векового удушья.

Я с трудом оторвалась от губ Радимира, тяжело дыша и всё ещё крепко держась за его широкие плечи. Мы вместе бросились к окну и настежь распахнули резные ставни. То, что творилось снаружи, заставило меня восторженно охнуть и прижать ладонь к губам.

Серая, выжженная кощеевым присутствием земля Тьмутаракани прямо на глазах стремительно меняла свой цвет. Наподобие гигантской изумрудной волны, катящейся от самого нашего крыльца, во все стороны расползалась сочная, густая трава. Засохшие, скрюченные сосны и дубы с тихим, благодатным шелестом расправляли свои могучие ветви, мгновенно покрываясь густой, глянцевой листвой.

Прямо посреди двора старая, мёртвая яблоня, которую Кощей когда-то самолично засушил, судорожно вздрогнула. Её ветви покрылись нежно-розовым цветом, который тут же, с невероятной, фантастической скоростью осыпался, уступая место наливающимся золотом, тяжёлым молодильным яблокам. Они светились на солнце так ярко, что у меня аж зубы заныли от предвкушения.

– Батюшки мои... – прошептал выползший вслед за нами на крыльцо Петрович, роняя свою драгоценную баклажку прямо в свежую, сочную траву.

Но на этот раз он даже не расстроился из-за пролитого алкоголя. Домовой восторженно смотрел, как на его любимой грядке с диким чесноком мгновенно вымахали стрелы размером с хорошую богатырскую пику.

– Расцвела... Расцвела, родимая! Тьмутаракань-то наша! Живая! Теперь заживём! – радостно завопил домовой.

Из лесу послышался многоголосый, ликующий гул. Это возвращалась ополоумевшая от счастья лесная нечисть, соскучившаяся по нормальной жизни. Где-то на горизонте радостно и протяжно завыл болотник, водяной шумно захлопал ластами по чистой воде освободившегося от тины ручья, а Леший, судя по треску ломающихся веток, уже вовсю праздновал победу, катаясь верхом на проснувшемся медведе.

Василий Леопольдыч грациозно спрыгнул с подоконника на мягкую зелёную траву, брезгливо потряс лапой, привыкая к отсутствию вековой пыли, и деловито направился к яблоне.

– Ну что ж, – констатировал кот, примериваясь когтем к самому спелому золотому плоду. – Экологический кризис успешно миновал, природа восстановлена. Теперь, Ядвига, дорогая моя хозяйка, давай вернёмся к насущным проблемам. Кто-то обещал мне компенсацию за моральный ущерб в виде двойной порции свежей сметаны. И желательно, прямо сейчас. Радимир, соколик, не стой как памятник самому себе, иди за цветами. Тьмутаракань теперь цветёт и пахнет, так что цветов на лугу видимо-невидимо!

Мы с Радимиром переглянулись и весело, в один голос рассмеялись на весь оживший лес. Богатырь крепко прижал меня к себе, и я поняла, что моя принудительная ссылка в эту глухомань официально превратилась в самое лучшее, самое сумасшедшее и счастливое приключение в моей ведьминской жизни. И никакие Кощеи нам теперь точно были не страшны.

Глава 38.

Глава 38.

Когда я утром открыла глаза, первое, что почувствовала, это запах. Не тяжёлый, удушливый дух гнили и векового тлена, к которому мы так привыкли за последнее время, а хвойная свежесть, омытая ночным дождём, и сладкий, пьянящий аромат цветущей медуницы.

Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в ставнях, дрожал на бревенчатой стене золотой каплей. Он больше не был мутным или серым – он так ярко сиял, что мне пришлось зажмуриться.

Рядом тихо вздохнул Радимир. Я повернулась к нему, всматриваясь в черты его лица, теперь спокойные, свободные от того вечного напряжения, что сжигало его изнутри все эти долгие, тёмные дни.

– Радимир, – тихонько позвала я, коснувшись его плеча. – Вставай. Кажется... кажется, всё окончательно закончилось.

Мы вышли на крыльцо рука об руку, и у самого порога я замерла, не в силах сделать больше ни шагу. Сердце моё пропустило удар, а затем забилось часто–часто, испуганно и радостно одновременно.

Лес было не узнать. Ещё вчера утром он стоял чёрный, скрюченный, словно корчащийся в предсмертной муке, а сегодня вокруг буйствовала зелень.

Она была такой яркой, сочной, молодой, что глазам становилось больно от этого изумрудного великолепия. Каждая веточка, каждая травинка тянулась к небу, омытая утренней росой, которая сверкала на солнце, точно россыпь чистейших алмазов.

Полевые цветы распустились везде, где только могла зацепиться за землю жизнь. Синие звёздочки незабудок целыми коврами устилали низины, золотые головки одуванчиков сияли в густой траве, а нежная ветреница качала белыми головками под лёгким дуновением ветра. И от этого великолепия перехватывало дух.

Даже воздух дрожал от звуков. Птицы,