Развод. Отринутая истинная генерала-дракона - Мила Зайн

Двор привык.

«Леди Лиран» больше не шепчут за спиной с ядом, по крайней мере, в открытую.

После публичного отречения Императора от Кейрана, после того, как Аргос опустился на колени перед нами в Зале Совета, аристократы учатся проглатывать колкости.

Матрона Валексия приходит каждую неделю — щупает живот, качает головой, бормочет: «Растёт… растёт… только вот не пойму, во что».

Люциус тренирует меня в тёмной магии.

В подземном зале, обложенном защитными рунами, он учит меня управлять темной силой, которая постепенно становится моей. Я фильтрую её через нашу с Рагнаром связь, через метку, через свет в груди. Это похоже на то, как пить ледяную воду после долгого бега: обжигает, но отрезвляет.

Ночами мы вместе.

Руки моего мужа помнят меня. Его дракон знает меня, и каждую ночь поёт внутри него, когда я оказываюсь рядом.

Наша близость больше не отчаянная, как в тот первый раз, когда мы спешили напитать Хранителя своей любовью. Теперь это ровное, глубокое пламя.

Рагнар долго, медленно целует мой живот, прижимаясь щекой к коже и слушая, как толкается внутри маленькое сердце.

— Я разговариваю с ним, — говорит Рагнар как-то на рассвете, глядя в потолок и перебирая мои волосы. — Он отвечает теплом. Ты чувствуешь?

Я чувствую. Хранитель отзывается на его голос золотистой волной, прокатывающейся до самых кончиков пальцев.

Днём я работаю с Люциусом. Вечером устраиваю приёмы. Ночью — мы…

Так проходит шесть месяцев.

Но Фенрис не исчез.

Его имя доносят разведчики Дрейка раз в несколько недель: северные провинции, заброшенные храмы, какие-то подземелья под Мёртвым Кряжем.

Он собирает осколки сети Лиран — тех, кто ещё верит в «Очищение», кто готов целовать сапоги фанатика, возомнившего себя пророком.

По империи ползёт шёпот: «Госпожа вернётся». «Пожиратель восстанет». «Хаос поглотит Порядок, ибо Порядок прогнил».

Дрейк хватает шептунов, но на их месте появляются новые, как сорняки после дождя.

Исчезают некроманты. Отступники, изгои, те, кто был слишком слаб или слишком зол, чтобы служить короне.

Они уходят в тень Фенриса, унося с собой амулеты, свитки, запретные знания.

Люциус говорит, что магический фон на границах начинает дрожать, как струна, которую медленно натягивают перед тем, как она лопнет.

Срок родов приближается.

И я боюсь.

Не того, что Фенрис нападёт — Рагнар разорвёт его глотку раньше, чем тот приблизится к колыбели. Не того, что Хранитель умрёт во мне — я чувствую его силу, она растёт с каждым днём, с каждой ночью, проведённой в объятиях мужа.

Я боюсь себя.

Просыпаюсь посреди ночи. В спальне темно и тихо, слышится только дыхание Рагнара над ухом, ровное и глубокое. Ему снятся хорошие сны в последнее время, он говорит, что больше не видит моего горящего тела.

Я рада за него. Но сама…

Меня рвут на части две силы.

Одна — знакомая, тёплая. Огонь, вплетённый в мою душу меткой, вросший в каждое нервное окончание. Он греет меня изнутри, тянется к Рагнару, к его дракону, к его спокойной уверенности.

Вторая… вторая приходит извне. Далёкий, тянущий зов. Он пульсирует в ритме, который я не слышу ушами, но чувствую кожей и холодной, липкой испариной по позвоночнику. Это не голос. Это беззвучная вибрация Хаоса, которая говорит: «Ты носишь тьму. Ты — моя».

Тогда я вцепляюсь в плечо Рагнара. Он просыпается мгновенно. Дракон внутри него рычит раньше, чем открываются глаза.

— Что? — его ладонь ложится на мой живот, проверяя. — Больно?

— Нет… вернее, да. Я не знаю.

Я дрожу. Зов Хаоса отступает от его прикосновения, но не уходит совсем, прячется где-то в глубине сознания, как зверь, затаившийся перед прыжком.

— Айлин, — Рагнар садится, обхватывает моё лицо ладонями. В лунном свете его глаза, как два раскалённых угля. — Расскажи мне. Всё.

И я рассказываю. Слова падают, как камни в пропасть:

— Я боюсь не его, — кладу ладонь на живот, где спит Хранитель. — Я боюсь себя. Что во мне до сих пор есть место, которое отзывается тьме. Что я — мать чудовища и сама чудовище в краденой шкуре. Что однажды ты проснёшься и увидишь не меня, а… её.

Я жду, что он скажет: «Не говори глупостей». Или: «Ты преувеличиваешь». Или просто прижмёт к себе и промолчит, по-мужски, неуклюже пряча растерянность за молчанием.

Вместо этого Рагнар берёт моё лицо в ладони и говорит:

— Я держал в руках твой пепел.

Его голос ровный, но в глубине сквозит та самая вина, которую он никогда не сможет изжить до конца.

— Я три дня не отпускал урну. Дрейк пытался забрать, но я ему руку сломал. А потом сидел и смотрел на эту урну, и думал, что если бы мог, разорвал бы самого себя на части и скормил бы их Хаосу. Потому что я… — он переводит дыхание, желваки ходят под кожей, — Я умер вместе с тобой, Айлин. Я похоронил тебя и похоронил себя, и ходил, как живой мертвец, потому что империи нужен был наследник, а отцу — сын-инструмент.

Его пальцы едва заметно дрожат. Моё горло перехватывает. Я хочу что-то сказать, но он продолжает:

— После этого я не боюсь ничего на свете. Кроме одного — снова разжать руки. Слышишь меня?

Он наклоняется ближе. Его лоб касается моего.

— Я их не разожму. Ни перед Хаосом. Ни перед богами. Ни перед тобой самой.

Я вдыхаю. Выдыхаю.

И чувствую, что зов Хаоса отступает. Не просто прячется, а гаснет, как пламя под водой. Связь двоих оказывается громче. Наша метка сильнее.

Я впиваюсь в мужа, как утопающая. Целую дико, голодно, захлёбываясь слезами, которые наконец-то прорываются наружу.

Его руки обхватывают меня, прижимают к его груди так крепко, что хрустят рёбра. Я не хочу, чтобы он отпускал. Я хочу врасти в него, стать его кровью, его дыханием, его огнём.

И он яростно отвечает. Так, как умеет только он: будто последний раз, будто прямо сейчас весь мир может рухнуть, и только наше объятие — единственное, что вообще имеет значение.

— Я люблю тебя, — шепчет он в мои волосы. — В любом теле. С любой меткой. Без метки. Всегда.

Я не успеваю ответить.

Взрыв сотрясает дворец.

Окна в спальне лопаются. Осколки стекла взлетают в воздух, сверкая в лунном свете, как стая серебряных рыб.

Рагнар накрывает меня своим телом, и я чувствую, как его дракон рвётся наружу. Чешуя