Развод. Отринутая истинная генерала-дракона - Мила Зайн

Я чувствую кожей, драконьим чутьём, тем, что глубже разума: мы — единое целое. Пламя и тень. Смерть и жизнь. И наша связь, восстановленная через боль и кровь, сейчас работает как оружие, которое никто не мог предвидеть.

Очередной культист, слишком рьяный, бросается вперёд. И падает, захлебнувшись криком, когда Айлин выпивает его тень. Я не даю ему упасть, перехватываю пастью, отшвыриваю прочь. Рёв дракона сотрясает стены.

— Отступаем! — орёт кто-то из коридора. — Там дракон! Там…

Он не договаривает. Пламя накрывает проём.

И вдруг наступает тишина. Она звенит в ушах, как после удара молнии. Слышится только шорох осыпающейся штукатурки, треск пламени в восточном крыле и наше дыхание: моё тяжелое, драконье и её прерывистое, усталое за спиной.

А потом раздаются звуки одиноких, медленных, спокойных шагов.

Из дыма, всё ещё клубящегося в дверном проёме, выходит Фенрис Лют.

Он без оружия. Серый балахон, расшитый оком Хаоса, разорван на плече, лицо покрыто копотью, но глаза сияют.

Он идёт, распростёрши руки, как жрец, входящий в алтарь. Как человек, который не боится смерти.

— Я ждал этого момента всю жизнь, — произносит Фенрис.

Дракон внутри меня собирается для последнего, смертельного броска. Я уже вижу, как мои когти вспарывают его грудь, как пламя пожирает его кости, как…

— Не делай из него мученика, — меня останавливает слабый, но ясный голос Айлин.

Она всё ещё на ложе, но я чувствую, как её ладонь ложится на мою заднюю лапу — единственное место, до которого она может дотянуться. Прикосновение обжигает даже сквозь чешую.

— Его пепел соберёт сто новых, — шепчет она. — Ты знаешь это.

Я знаю. Когда фанатиков убивают, они становятся мучениками и прорастают новыми культами.

Но дракону плевать на стратегию. Дракон хочет рвать. Жечь. Мстить.

Фенрис останавливается в пяти шагах от меня. Его не пугает ни моя пасть, ни когти, ни чешуя. Он смотрит за мою спину на колыбель.

И его лицо… застывает в шоке.

Он видит младенца. Золото и тень в одной плоти. Переливы света, которые не должны существовать в этом мире. Симбиоз Порядка и Хаоса. Это не то, что планировала Лиран, как оружие судного дня. Мы… мы превратили его в нечто иное.

Потом Фенрис осознаёт, что он смотрит на пророчество, которое сбылось не так, как он ждал, но всё равно сбылось.

И наконец он приходит в дикий, безумный, экстатический восторг, от которого его глаза загораются, а дыхание перехватывает.

— Новое откровение… — шепчет он, и голос его дрожит. — Симбиоз Порядка и Хаоса во плоти…

Он падает на колени в благоговении.

— Всю жизнь, — его голос срывается в хохот, переходящий в молитву, — всю жизнь я искал знак! Я думал, что Пожиратель станет началом новой эры, что Хаос очистит этот гнилой мир, но… но вы показали мне другое! Вы, глупцы, вы, слепые влюблённые идиоты, вы создали бога!

Айлин задерживает дыхание. Я чувствую, как её пальцы сжимаются на моей лапе. Она боится за сына.

— Это не Пожиратель, — Фенрис поднимает лицо к потолку, и по его щекам текут слёзы. — Это Хранитель. Тот, кто объединит миры. Тот, кто принесёт не разрушение, а… а…

Он смеётся. И в этом смехе безумие, которое страшнее любого оружия.

— Я служил Лиран. Я верил ей. Я думал, что она — пророк новой эры. Но она была лишь инструментом. А вы… вы — истинные создатели. Вы, сами того не желая, выполнили мою миссию за меня. Вы дали миру новое Откровение.

Я медленно, мучительно возвращаю человеческий облик. Это трудно — дракон не хочет уходить, дракон хочет убивать. Но я должен вернуть себе человеческий вид, чтобы нормально думать, чтобы говорить.

Кости хрустят, перестраиваясь. Чешуя втягивается в кожу, оставляя после себя боль и жжение. Я стою перед Фенрисом. Голый по пояс, в крови, в копоти, с руками, которые всё ещё помнят форму драконьих когтей.

— Ты болен, — мой голос хрипит. — Ты болен, и мне жаль тебя.

— Жаль? — Фенрис вскидывает голову, и его глаза сияют. — Ты не понимаешь. Она держит в руках будущее. Не просто ваше дитя, а мессию. Того, о ком я буду молиться. Того, ради кого я построю храм. Того, кто…

— Заткнись.

Я надвигаюсь на Фенриса, но он не отступает, смотрит на меня с обожанием, которое тошнотворнее любой ненависти.

— Ты не прикоснёшься к нему, — говорю я. — Ты не увидишь его. Ты не произнесёшь его имя. Ты исчезнешь, и твой культ исчезнет вместе с тобой.

— Мой культ? — он смеётся. — Это не мой культ, генерал. Это Его культ. И он будет расти. Через год. Через десять. Через сто лет. Я найду способ. Я вернусь. Я приведу тысячи. Этот ребёнок — мой бог.

Я бью его.

Мне не нужна для этого магия.

Просто разбиваю ему челюсть кулаком.

Фенрис отлетает к стене, сползает по ней, но продолжает улыбаться разбитыми губами. Кровь течёт по подбородку, а он всё шепчет:

— Новое Откровение… Новое…

Я поднимаю его за шкирку, как щенка. Он лёгкий, почти невесомый. Его тело — оболочка для безумия, заполнившего каждую клетку.

Я смотрю в его глаза и вижу там бездну слепой Веры. Самую страшную силу в мире.

— Ты уйдёшь отсюда живым, — тихо говорю я, чтобы слышал только он. — Не потому, что я милосерден. Потому, что моя жена попросила. Потому, что мой сын не должен расти с тенью мученика над колыбелью. Но если ты ещё раз появишься в пределах моей досягаемости, я забуду о милосердии. Я просто разорву тебя на куски, и плевать, сколько новых фанатиков ты породишь.

Я отшвыриваю Фенриса к дверному проёму. Он падает, поднимается на четвереньки, и на его лице читается экстаз, боль и безумие.

Я закрываю за ним дверь. Вернее, то, что от неё осталось. Заслоняю проём уцелевшей створкой, приваливаю камнем, вырванным мной из кладки, чтобы не шаталась.

И только потом поворачиваюсь.

Айлин сидит на ложе. Бледная, с чёрными кругами под глазами, с волосами, прилипшими к мокрому лбу. Она держит сына на руках. И смотрит на меня.

Её глаза светятся гордостью и любовью. В них невысказанный вопрос: «Что теперь?»

Я опускаюсь на колени перед ложем.