Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой - Ирина Чеботарь

никто им не откроет, ворвались в библиотеку и обнаружили моё слабо-дышащее тело, валяющееся посредине детского отдела. Первое, что пришло им в голову – это мысли о моей безвременной кончине.

От шума, производимого причитающими коллегами, я немедля проснулась и открыла глаза. Не могу передать своё состояние. Ваня бы сказал: «вертолётит безбожно».

Пожалуй, точнее и не выразиться.

Я хотела поздороваться, но не смогла разжать челюсть. Физия моя так распухла, что я левым глазом видела щеку — гематома.

Пенелопа Витальевна и Алевтина, как только врубились, что я не труп, помогли мне сесть. Я хотела бы им рассказать о страшной гибели Марьи Дмитриевны, но челюсть…

Однако я успокоилась, вспомнив, что случилось несчастье на пороге библиотеки. Раз они здесь, значит, сами всё видели и, наверное, презирают меня.

А как они дверь открыли?

Скорее всего, взломали, или косолапый постарался.

Пенелопа Витальевна с ужасом осматривала меня и давала указания Алевтине. А я вспоминала свою вчерашнюю злобу на всех и краснела.

Не подумайте, чувство опасности никуда не делось. Но на тех ли я бочку качу?

Все мои подозрения сегодня казались беспочвенными. Обман насчёт кладовой ещё не аргумент, чтобы брать на себя право обвинять людей в убийстве. Правда, я твёрдо решила не выдавать тайну Наташи.

- Так. Руку пока перебинтуем, а после я сделаю мазь. – Говорила Пенелопа Витальевна, склоняясь над моим лицом. Её пальцы нежно скользили вдоль вспухшей щеки, почти не касаясь её. – В челюсти трещина. Это серьёзней. Хоть бы тебе сегодня не дежурить. Гематому уберём. Бровь придётся зашивать. И кто же тебя так?

Я слушала о своих повреждениях вполуха. Марья Дмитриевна умерла жестокой смертью. Как могу я забыть её крик? Мне никогда не изгладить своей вины. Слёзы выступили из моих глаз. Надеюсь, тело уже унесли, а порог вымыли. Нехорошо Ванечке видеть такое.

- Не плачь, Любочка, заживёт, будешь как новая. – Алевтина погладила моё спрятанное в бинт запястье, я тут же отдёрнула руку.

Неужели она думает, что я плачу из-за какой-то там трещины в челюсти? Да плевать мне на неё! Марья Дмитриевна умерла – вот моя печаль. Сейчас раны, причинённые её кулаком, я воспринимала как некую святыню, последнюю память об усопшей.

Дверь в отдел отворилась и на пороге стояла…

Кто бы вы думали?

Усопшая Марья Дмитриевна собственной персоной!

Глаза мои выползли из орбит, я рванулась из кресла.

Что это? Чудовищный розыгрыш? Или я сплю? Или тоже не пережила ночи?

Пенелопа Витальевна силой воткнула меня на прежнее место.

- Что ты, девочка, успокойся. – Директриса, придерживая меня, готовую сбежать, повернула лицо к уборщице. – Что-то случилось, Марья Дмитриевна?

- Как она? – Техничка робко топталась у двери и усиленно избегала смотреть на меня.

- Когда падала, повредила руку и лицо. Говорить не может, в челюсти трещина. Но могло быть и хуже. – Пенелопа Витальевна удивлённо всмотрелась в коллегу. – Да не переживайте вы так. Я сейчас сделаю мазь и, вечером Люба нам расскажет, что с ней стряслось. Впрочем, и так понятно. Я виновата. Это ж от снотворного.

- Она не упала. – Робко пробасила Марья Дмитриевна.

- Как не упала? Мы же на полу её нашли. – Пенелопа Витальевна удивлённо вгляделась в техничку, потом её взгляд впился в меня перепуганную, потеющую и дрожащую, что послужило ей поводом для новых заблуждений.

Гнев жарким фонтаном брызнул с лица директрисы. Она ждала объяснений от Марьи Дмитриевны. Я норовила выползти из-под директорской руки. Общение с покойниками, знаете ли, не мой профиль.

- Это я её так саданула. Не сдержалась. Простите.

- Саданула и оставила лежать бездыханной на полу? – Пенелопа Витальевна посмотрела на меня. Я отчаянно замотала головой. – А кто же тогда библиотеку закрыл?

- Мы расстались внизу. – Коротко ответила Марья Дмитриевны. – Библиотеку закрыла Люба.

- Значит, всё-таки снотворное?

Я утвердительно закивала.

- Бровь, челюсть, щека её работа? – Пенелопе Витальевне не терпелось узнать правду.

Я согласно кивнула.

- Понятно. А рука?

Я отрицательно мотнула головой, но тут же схватилась за стрельнувшую челюсть и опасливо покосилась на покойницу.

- Мама! – От двери ко мне бежал Ванечка. – Что с тобой?

- Мама упала с лестницы. – Пенелопа Витальевна грозно глянула на уборщицу. – Значит так. Любе постелем на диване в вестибюле. Я займусь её лечением. Вы, Марья Дмитриевна, будете мне ассистировать. Бровь надо зашить и челюсть до вечера должна работать. Думаю, Люба хочет что-то сказать нам?

Я снова согласно кивнула.

- Остальные по местам. – Скомандовала директриса. И только сейчас я заметила, что в детском отделе присутствуют все, до единой, библиотекарши. Оно и понятно, новостей у них в глуши не так много. А тут такое приключилось.

***

До обеда я лежала в вестибюле и неоднократно косилась на целёхонькую дверь, не понимая, как Пенелопе Витальевне удалось её открыть. Меня чем-то мазали и поили. Бровь зашили. В какой-то момент Пенелопа Витальевна передала стаканчик с мазью Марье Дмитриевне и собралась уходить. Я больше всего боялась уединения с мертвецом, потому замотала головой и заплакала. Директрисе пришлось вернуться и с негодующим видом отобрать у технички лекарство.

- Если б я вас не знала, Марья Дмитриевна, столько лет…

- Да я себя казню непрерывно. Ночью глаз не сомкнула. Натворила делов… Не хотела, чтобы этой желторотке с рук сошло. Она же вас чуть до сердечного приступа не довела. – Неуклюже оправдывалась Марья Дмитриевна.

- Да ладно. Конечно, она нехорошо поступила. Но не убивать же за это. Ладно, Марья Дмитриевна, идите домой, отдыхайте. Завтра выйдете на работу, как ни в чём не бывало.

- Нет! – Замахала руками Марья Дмитриевна. – Это я с нею сотворила такое и теперь буду рядом, пока раны не сойдут.

К обеду моё состояние чудесным образом изменилось: боль прошла, гематома исчезла, челюсть работала, как новенькая. Сидя среди коллег за обеденным столом, я смогла поесть немного супа. Ваня плотно прижимался ко мне плечом. Как бы не хотелось ему казаться взрослым, больше всего на свете он боялся потерять меня. Потому льнул ко мне и ничего не спрашивал. Либо знал, что навру, либо верил вранью других.

Марья Дмитриевна обедала с нами. Хоть она и пристроилась отдельно за кухонным столом, в кухоньке стало тесно и темно. А может, мне так казалось, я до сих пор с трудом верила