Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

— Но ведь до вечера еще долго, — говорит он спокойно, будто просто констатирует факт. — Можно я сбегаю попрощаюсь? Я знаю короткую дорогу к дому дяди Ромы.

Сердце пропускает удар. В висках начинает стучать глухо и тревожно.

— Ваня, нет, — отрезаю я, и голос звучит резче, чем я хотела. — Даже не думай. И чтобы никаких глупостей.

Он молчит. Только смотрит на меня своими огромными глазищами. Потом кивает, будто соглашаясь, и выскальзывает за дверь.

Я остаюсь одна. В кабинете тихо, только часы тикают на стене, отсчитывая минуты до вечера. А на сердце тяжелый, мутный осадок, как предчувствие, от которого невозможно избавиться.

Глава 30. Марк

Я собираю вещи быстро, почти зло.

Кидаю в чемодан рубашки, ноутбук, зарядки — все без разбора, без привычной аккуратности. Мысли не здесь. Мысли там, на базе, в ее кабинете, на ее губах, которые еще час назад отвечали на мои.

Чемодан застегнут, можно выходить. Но сначала — Байкал.

Выхожу во двор, пес уже у крыльца, стоит, смотрит на меня. Взгляд у него осуждающий, тяжелый, как приговор. Он все понимает, все чувствует.

— Не смотри так, — говорю я, подходя ближе. — Сам знаешь, что так нужно.

Байкал молчит. Только хвостом вильнул, как будто прощает, но осадок остался. Я чешу его за ухом, треплю мохнатую голову.

— Ладно, друг. Давай прощаться.

Поднимаю палку, размахиваюсь и кидаю далеко в сугроб. Байкал срывается с места, проваливается, выныривает, хватает добычу и несется обратно, счастливый до невозможности. Кидаю еще. И еще.

Через несколько минут останавливаюсь, глажу его, иду к миске. Насыпаю полную миску корма. Но он не идет к миске, он сидит и смотрит на меня.

— Слушай, друг, — говорю я, присаживаясь на корточки рядом. — Я улетаю. Мне пора возвращаться домой. Твой хозяин через пару дней вернется. А пока... — замолкаю на секунду, подбирая слова. — Пока за тобой Наталья присмотрит. С Ванечкой. Ты лбишь с ним играть. Только... ну ты понял. Присмотри там за ними, ладно?

Байкал наклоняет голову на бок, смотрит внимательно. В его глазах легкое недоумение: почему этот странный человек говорит такие глупости вместо того, чтобы просто остаться?

— Ладно, — говорю я сам себе. — Поехали.

Закрываю вольер на щеколду. Байкал провожает меня взглядом, сидя у сетки, уши навострены, смотрит не моргая.

Сажусь в машину, завожу двигатель.

Дорога до базы занимает полчаса, но сегодня она кажется бесконечной.

Снег, солнце, белая равнина — все то же самое, что и всегда. Те же сугробы, те же редкие силуэты деревьев, тот же морозный воздух за стеклом. Но внутри меня все по-другому. Каждый километр отзывается глухой, тянущей болью.

Я подъезжаю к знакомому двору, глушу двигатель. На базе кипит жизнь: грузовики урчат, мужики перекрикиваются, пахнет соляркой и дымом. Выхожу из машины и сразу вижу Игоря — он стоит у гаража, о чем-то спорит с механиками, размахивает руками.

— Игорь, — окликаю я.

Он оборачивается, кивает, подходит, протягивает руку. Пожатие крепкое, мужское, без лишних сантиментов.

— Чего так рано? — спрашивает, прищуриваясь. — Мы же в пять выезжаем?

— Да вот, решил пораньше, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ключи оставить, попрощаться.

Игорь смотрит внимательно, с легким прищуром. Мужик он опытный, все понимает без слов. Таких не обманешь.

— Наталья Петровна у себя, — говорит коротко.

— Хорошо, спасибо.

— Ты это... — он мнется, подбирая слова. — Не лезь на рожон. Она сегодня сама не своя.

Киваю. Иду к административному корпусу, и каждый шаг дается тяжелее предыдущего. Сердце наращивает ритм, хотя я приказываю себе успокоиться. Просто попрощаться. Просто объяснить. Просто...

В коридоре пусто. Подхожу к ее двери, замираю на секунду. Стучу коротко, два раза.

Тишина.

Открываю и захожу.

Она стоит у окна, спиной ко мне. Свет падает так, что ее фигура кажется вырезанной из белой бумаги — тонкая, прямая, непроницаемая. В кабинете тихо, только часы тикают на стене.

— Я принес ключи, — говорю, и голос звучит глуше, чем я хотел. — И хочу попрощаться. С тобой. С Ваней.

Она не оборачивается.

— Это лишнее, Марк. — Голос ровный, холодный, как этот мороз за окном. — Я ему передам. Ключи положи на стол.

Я сжимаю ключи в ладони так, что металл впивается в кожу. Медлю секунду, потом кладу их на край стола.

— Наташ...

Она резко поворачивается.

И я вижу ее глаза. Они горят — ярко, отчаянно, почти безумно. Но в этом огне настоящий полярный лед.

— Что? — бросает она. — Что я должна сейчас сделать? Остановить тебя? Попросить остаться? Этого не будет.

— Я просто хотел...

— Ты просто хотел поцеловать меня напоследок, — перебивает она, и каждое слово падает, как удар хлыста. — Чтобы было что вспомнить в Москве? Чтобы было о ком рассказывать друзьям за ужином — ах, какая там была суровая северная женщина?

Я сжимаю челюсть так, до скрипа зубов. Внутри закипает темная, почти неуправляемая злость.

— А ты просто хотела сделать вид, что ничего не было? — отвечаю, и голос мой звучит низко, с металлической нотой. — Спрятаться в свою раковину, закрыться на все замки и делать вид, что я тебе безразличен?

Она смотрит прямо в глаза. Не моргает. Не отводит взгляд.

— Ты мне безразличен.

Ложь. Я вижу это по тому, как дернулся уголок ее губ. По тому, как побелели пальцы, вцепившиеся в подоконник. По тому, как часто вздымается ее грудь, хотя она пытается дышать ровно.

— Врешь, — говорю я тихо.

— Не вру.

Она отворачивается обратно к окну. Спина прямая, непроницаемая, каменная. Стена, которую не прошибить.

— Улетай, — говорит она уже спокойнее, ровнее. — Так будет лучше. Для всех.

— Для кого для всех? — делаю шаг к ней. — Для тебя?

— Для меня. Для Вани. Для тебя.

Я стою и смотрю на эту спину. На эту броню,