Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

Ваня бегает в сугробе, строит свою снежную крепость. Увидев меня, машет рукой, что-то кричит про Байкала, про то, что они сегодня приедут. Я машу в ответ, но не слышу слов. Только вижу его улыбку, его счастливое лицо, и от этого становится еще тяжелее.

Смотрю на телефон. Билет. 19:30. До самолета еще несколько часов.

До нее несколько метров.

И я понятия не имею, что из этого сложнее.

Глава 29. Наталья

Я выхожу из кабинета и не позволяю себе оглянуться.

Шаг, еще шаг. Коридор стелется под ногами бесконечной лентой, и я иду по нему слишком прямо, слишком быстро, слишком правильно, как человек, который держится только на одной силе воли. Спина прямая, плечи расправлены, подбородок вздернут — я вся — одно сплошное сопротивление тому, что только что произошло.

Губы горят.

Я чувствую их каждую секунду, каждое мгновение этого бесконечного пути от кабинета до гардеробной. Они помнят. Его жесткие, горячие, требовательные губы все еще на мне, хотя прошло уже полминуты, минута, вечность.

Запястье помнит его пальцы. То место, где он сжимал, где держал, где пульс бился так, что, наверное, он тоже это чувствовал. Я прижимаю руку к груди, будто могу спрятать, стереть, заставить забыть.

Дыхание не выравнивается. Оно рваное, слишком частое, слишком громкое в этой проклятой тишине коридора.

В груди жар и злость. Жар от того, как он ко мне прикасался, как целовал, как смотрел перед этим. Злость на себя. Потому что я не оттолкнула его сразу. Потому что позволила. Потому что ответила.

Я вылетаю на улицу, на крепкий северный мороз. Хорошо. Нужно остыть. Нужно прийти в себя. Нужно сделать вид, что ничего не было.

Ничего не было.

Я повторяю это про себя, как мантру, и иду к складу, где меня ждут. Работа ждет. Люди ждут. Реальность ждет, которой плевать на мои губы и на его пальцы.

Следующие два часа я пытаюсь работать.

Осматриваю молодого бычка в третьем загоне — сердце прослушиваю дважды, потому что первый раз просто не слышу, хотя стетоскоп на месте. Пальцы помнят другое тепло. Заполняю карточку вакцинации и только на середине понимаю, что пишу дату вчерашним числом. Смотрю на ведомость привесов, моргаю, читаю строчку заново, потом еще раз, и до меня не доходит ни одного числа. Цифры пляшут перед глазами, складываются в узоры, которых нет, и каждый раз, когда я пытаюсь сосредоточиться, перед внутренним взором всплывает совсем другое.

Выхожу на улицу, чтобы глотнуть мороза, проветрить голову, заставить себя дышать ровно. Но только делаю шаг от крыльца, как слышу за спиной торопливые шаги.

— Наталья Петровна, накладные подпишете?

Семен нагоняет меня, протягивает замусоленную папку, смотрит выжидающе. Я останавливаюсь, беру ручку.

— Давай.

Пробегаю взглядом по цифрам — мельком, почти не видя, — ставлю размашистую подпись и возвращаю папку. Семен уже разворачивается, чтобы уйти, но вдруг замирает на полпути и оборачивается.

— А москвич-то наш уехал, — сообщает он между прочим, будто речь о погоде или о том, что обед привезли. — Я Игоря спросил, тот говорит — в пять обратно приедет, в аэропорт его везти. Билет у Марка на вечер.

Я замираю.

Внутри все обрывается, но я не позволяю себе это показать. Ни одним мускулом. Ни одной дрожью в голосе.

— Я знаю, — отвечаю ровно.

Семен кивает и уходит, а я остаюсь стоять посреди двора, и тишина вокруг меня вдруг становится плотной, тяжелой, почти осязаемой. Даже гул генераторов и далекие голоса мужиков у гаражей — все куда-то отступает, глохнет, исчезает.

Он уехал.

Уехал.

И самое страшное — я знаю, что если он сейчас вернется и снова меня поцелует, я не оттолкну его.

Отгоняю все лишнее из головы и возвращаюсь в кабинет.

Но работа не идет. Мысли разбегаются, как тараканы, и каждая возвращается к нему. К его губам. К его рукам. К тому, как он смотрел перед тем, как сказать это проклятое «я улетаю».

Дверь распахивается, и в кабинет влетает Ваня.

Он врывается, как маленький ураган — щеки румяные, глаза горят, шапка съехала набок. С порога выпаливает:

— Мам, а мы сегодня поедем к Байкалу?

Я смотрю на него и чувствую, как внутри все сжимается в тугой, болезненный узел. Он такой светлый, такой живой, и в нем уже тоже — Марк.

— Нет, Вань, — отвечаю, и голос звучит устало, даже для меня самой.

— Почему? — сын подходит ближе, заглядывает в лицо снизу вверх, пытается поймать мой взгляд. — Дядя Марк сам сказал, что можно! Он же разрешил! А Байкал скучает, я точно знаю. И дядя Марк... он хороший, мам. Он правда хороший.

Последние слова бьют прямо в грудь. Хороший, конечно, хороший. В этом-то и проблема.

— Ваня, — говорю я, и в голосе проступает та самая жесткость, которой я привыкла отгораживаться от всего, что слишком сильно, слишком близко, слишком больно. — Мы никуда не поедем.

— Но почему?! — в его голосе уже не просто вопрос, а почти обида.

— Потому что. Хватит.

Он смотрит на меня исподлобья, надувает губы, но не уходит. Стоит посреди кабинета, переминается с ноги на ногу, и в этом взгляде столько детского, непоколебимого упрямства, что я почти сдаюсь. Почти.

— Дядя Марк уехал, — говорю я тихо, чтобы хоть как-то объяснить, чтобы он понял. — Вечером он улетит в Москву.

Ваня замирает. Переваривает.

— А когда он вернется?

Я смотрю на сына и не знаю, что ответить. Потому что я не знаю. Потому что он улетает, и это правильно, и это единственное, что может спасти меня от самой себя.

— Не знаю, Вань, — отвечаю честно. Может быть, никогда. Может быть, совсем никогда.

Сын тяжело, обреченно вздыхает, совсем по-взрослому. Отворачивается и медленно бредет к двери. А у самого порога останавливается, оборачивается и смотрит на меня с какой-то странной, недетской