Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

— Все в порядке? — спрашиваю я ровно.

— Да, — отвечает он. — Вопросы по работе.

Киваю. Больше не смотрю на него.

— Игорь, завтра чтобы был план по замене вахтенных на ближайшую неделю. И найди мне человека, который сможет подменять Петровича. Если таких нет — будем учить.

— Понял, Наталья Петровна.

— Свободны.

Игорь и Кузьмич выходят. Марк задерживается на секунду, но я уже не смотрю в его сторону.

— Спасибо, — говорю я коротко. — За генератор.

— Не за что.

Он тоже выходит.

Я остаюсь одна в тишине насосной. Генератор гудит ровно, спокойно. Лампа под потолком больше не мигает. Все работает. Все под контролем.

Я прижимаю ладонь к запястью. Там, где только что были его пальцы, уже ничего нет. Только пульс — все еще слишком быстрый.

Но я приказываю ему успокоиться.

Никаких «почти». Никаких «если бы». Этот человек уедет. И так будет правильно.

Я выключаю фонарь и выхожу следом.

Глава 27. Марк

Я выхожу из насосной, и мороз набрасывается сразу, без предупреждения. Воздух здесь, снаружи, совсем другой. Не тот, спертый, маслянистый, которым мы дышали последние полчаса. Этот — чистый, ледяной, режущий легкие. Хорошо. Мне нужно остыть. Потому что внутри все еще горит то, что должно было погаснуть еще тогда, когда дверь за Игорем открылась.

Я делаю несколько шагов от двери и останавливаюсь.

Я совсем забыл, что здесь вообще-то не пусто. Двор перед насосной залит холодным светом фонарей, и в этом свете Ваня и Байкал.

Мальчишка носится по утоптанному снегу кругами, а пес за ним — огромный, белый, в снежной пыли. Байкал припадает на передние лапы, виляет хвостом, приглашает играть. Ваня визжит, бросается в него снежком, промахивается, и Байкал тут же подхватывает этот снежок в пасть, трясет головой, будто поймал добычу.

— Ага, не поймаешь! — кричит Ваня и несется в другую сторону.

Байкал за ним. Догоняет, но не валит — аккуратно так, по-собачьи, подталкивает носом в спину. Ваня спотыкается, падает в сугроб и заходится смехом. Звонко, заливисто, на всю округу. Байкал тут же рядом, лижет ему лицо, уши, лезет мокрым носом за шиворот.

— Холодно! — визжит Ваня, но не отталкивает.

Я стою и смотрю на них. И понимаю, что губы сами растягиваются в улыбку. Впервые за последний час.

Подхожу к машине, ключи в зажигании. Завожу мотор, чтобы прогреть и прислоняюсь к капоту, наблюдая за игрой ребенка и собаки. Но мысли застряли в насосной. В этом проклятом помещении с мигающей лампой, где я стоял в миллиметре от нее и чувствовал, как ее пульс бьется под моими пальцами.

Запрокидываю голову, смотрю в небо. Звезды здесь огромные, наглые, висят так низко, что кажется — руку протяни и достанешь. Им до меня нет дела. Они просто горят.

Только что, пять минут назад, я держал ее за запястье. Чувствовал, как под кожей бьется пульс — быстро, слишком быстро для той ледяной женщины, которую здесь все знают. Я смотрел в ее глаза и видел там что-то такое, от чего у самого все переворачивалось.

Она не оттолкнула.

Стояла и смотрела. Еще секунда, и я бы ее поцеловал. Я почти поцеловал.

А потом этот чертов Игорь.

Я усмехаюсь, и пар изо рта вырывается густым облаком. Игорь, конечно, не виноват. Он делал свою работу. Просто чутье у него, как у сапера, который наступает на мину ровно в тот момент, когда она должна взорваться.

Сзади хрустит снег.

Наталья выходит из насосной, поправляет шапку. В свете фонаря ее лицо кажется бледным, спокойным, почти отстраненным. Она смотрит мимо меня — на машину, на Байкала, на Ваню…

Но не на меня.

— Байкал, не заигрывай ребенка, — говорит она негромко.

Пес тут же садится, но хвост продолжает мести снег. Ваня вскакивает, отряхивается, подбегает к матери.

— Мам, он такой смешной! Он за мной бегал, а я упал, а он меня облизывал!

— Вижу, — отвечает она коротко. — В машину. Замерзнешь.

— Не замерзну! Я с Байкалом хочу!

— В машине с ним и будешь.

Она открывает заднюю дверь, Ваня забирается внутрь, Байкал тут же прыгает следом, и из салона доносится довольное повизгивание, возня, смех.

Наталья закрывает дверь, обходит машину.

Я все еще стою. Прислонившись к капоту, руки в карманах, смотрю на нее.

Она останавливается у водительской двери. Между нами пара метров, морозный воздух и эта чертова пауза, которая длится слишком долго.

Взгляд — вскользь, мимо. На Байкала, уже устроившегося на заднем сиденье. На Ваню, который что-то нашептывает псу в ухо. На все, что угодно, только не на меня.

— Садитесь, — говорит наконец.

Голос ровный. Ни тепла, ни холода. Просто факт.

Я открываю переднюю дверь и сажусь.

В салоне уже тепло. Даже жарко после этого мороза. Пахнет собакой, детским шампунем и чем-то еще, неуловимым, от чего внутри все сжимается.

Ваня сзади уже вовсю возится с Байкалом. Пес умудрился занять полсиденья, положил голову мальчишке на колени и довольно жмурится, пока Ваня чешет его за ухом.

— Мам, смотри, он мурлыкает! Собаки же не мурлыкают?

— Не мурлыкают, — отвечает Наталья, не оборачиваясь. — Он просто дышит так.

— А мне кажется, мурлыкает. Правда, Байкал?

Байкал очень выразительно вздыхает.

Наталья пристегивает ремень. Мягкий свет приборной панели выхватывает ее профиль. Руки на руле — уверенные, спокойные. Пальцы сжимают обод ровно настолько, чтобы вести машину. Ни миллиметра лишнего напряжения.

Вру. Я вижу. У самых костяшек тонкая белая полоска. Наталья держит руль сильнее, чем нужно.

Машина трогается, мягко идет по снежной колее. Фары выхватывают из темноты только белую ленту дороги и редкие силуэты деревьев. Я смотрю в боковое стекло. Там темнота и редкие огни базы, уплывающие назад.

В салоне тихо, только Байкал посапывает