Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

Байкал замечает нас первым. Срывается с места и несется к калитке, взметая снежную пыль. Я смотрю на него и невольно улыбаюсь. Этого пса я знаю еще щенком, помню, каким неуклюжим комком шерсти его привез Роман. Теперь он — целая гора, но в глазах все та же детская преданность.

— Ваня, стой, — говорю я, но поздно.

Он уже бежит навстречу, проваливаясь в сугробы, спотыкаясь, но не падая. Они встречаются у калитки, и Байкал тут же валит мальчишку в снег, начинает лизать лицо, уши, нос — все, до чего может дотянуться.

Ваня хохочет. Звонко, заливисто, запрокинув голову.

Я подхожу медленнее, ловя на себе взгляд Марка. Он опирается на черенок и смотрит на нас спокойно и тепло.

— Вечер добрый, — говорит он, когда я подхожу ближе.

— Добрый, — отвечаю. — А вы, я вижу, осваиваете снежную целину.

Он усмехается, кивая на лопату.

— Приходится. Снег, знаете ли, не спрашивает, есть у тебя время или нет.

— Это вы уже по-нашему заговорили, — улыбаюсь я. — Прямо северный философ.

— Северный, не северный, а с лопатой пришлось подружиться. Можно сказать, инициацию прошел.

Мы смотрим друг на друга. В его глазах легкая усмешка, но не та, колючая, что была в первые дни, а теплая, почти дружеская.

Байкал наконец отпускает Ваню и подходит ко мне, сует мокрый нос в ладонь. Я треплю его за ухом.

— И тебе здравствуй, великан. Скучал?

Байкал вздыхает так выразительно, что Марк смеется.

— Он вообще артист, — говорит Марк. — Если бы вы знали, какие он спектакли устраивает, когда хочет, чтобы я оторвался от дел и обратил на него внимание. Там и драма, и комедия, и трагедия одной собаки.

— О, я знаю, — киваю я. — Я его еще щенком помню. Он тогда уже умел строить такие глаза, что отказать было невозможно.

— А сейчас?

— Сейчас у него это искусство отточено до совершенства.

Ваня подбегает, хватает меня за руку.

— Мам, а можно я Байкалу печенье дам?

— Все можно, — отвечаю я. — Но сначала поздоровайся с дядей Марком как следует.

Ваня поворачивается к Марку, задирает голову.

— Здрасте, дядя Марк.

— Здравствуй, Вань, — Марк присаживается на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Нос у тебя красный, как у самого смелого олененка.

— А у оленят носы красные?

— У некоторых. У тех, кто не боится мороза.

Ваня довольно кивает и снова тянется к Байкалу.

Мы с Марком смотрим на них. Секунда — и наши взгляды встречаются. Я отвожу глаза первой.

Телефон резко и настойчиво вибрирует в кармане куртки, выдергивая из этого опасного, липкого состояния.

Достаю. Экран светится в темноте. Звонок с номера базы.

— Да.

Голос диспетчера, Алексея, взволнованный, с хрипотцой:

— Наталья Петровна, беда у нас. Генератор на насосной барахлит, гудит как зверь, вот-вот встанет. А чинить некому — Петрович слег с ангиной, температура под сорок, мы его отправили домой отлеживаться. А Иван с Ломом в Якутске, только завтра к обеду вернутся. Если генератор встанет — ночью трубы перемерзнут, вы же знаете.

Воздух вокруг меняется. Становится плотнее, холоднее, реальнее. Мир сужается до одной задачи: генератор, насосная, трубы. Если встанет, к утру половина корпусов останется без воды. А это десятки животных, это работа всей базы, это...

— Поняла, — отвечаю коротко. — Сейчас что-то придумаю.

Убираю телефон в карман. Стою, глядя на снег под ногами.

Марк смотрит на меня внимательно.

— Проблемы? — спрашивает негромко.

— Генератор на насосной барахлит. Может встать. Петрович, который обычно чинит, слег с ангиной. Остальные в разъездах. Если встанет — трубы замерзнут.

Марк молчит секунду. Смотрит куда-то в сторону, будто что-то прикидывает в голове.

— Где стоит генератор? — спрашивает коротко.

— За третьим корпусом, в отдельном помещении.

Он кивает.

— Поехали. Посмотрю.

Я смотрю на него. На усталые глаза, на легкую небритость, на то, как он уже поправляет шапку, готовый ехать. Человек, который не спал ночь, писал код, а теперь едет чинить генератор посреди морозной ночи.

— Ваня, собирайся, мы уезжаем, — говорю я сыну, и голос звучит тверже, чем я себя чувствую.

— Ну ма-ам! — Ваня мгновенно надувает губы, тянет гласные так, будто от этого зависит его жизнь. — Мы только приехали! Мы даже в дом не зашли! А Байкал...

Он не договаривает, но это и не нужно. Все написано на его лице: обида, разочарование, отчаянное нежелание уезжать.

Марк переводит взгляд с Вани на Байкала. Пес сидит рядом с мальчишкой, положив тяжелую голову ему на колени, и смотрит на меня с таким выражением, будто говорит: «Ну что, хозяйка, решай быстрее, мы тут играть собирались».

— А если Байкала с собой возьмем? — предлагает Марк негромко. — Ваня с ним на базе поиграет, пока мы будем разбираться.

Я перевожу взгляд на эту парочку. Ваня уже вцепился в Байкала обеими руками, пес довольно жмурится. Разлучать их сейчас — все равно что пытаться разнять сиамских близнецов.

— Поехали, — говорю я. — Все вместе.

Ваня взвизгивает так, что, кажется, снег с ближайших сугробов сыплется. Байкал вскакивает и начинает кружиться на месте от нетерпения.

Марк усмехается, глядя на этот цирк, и идет закрывать калитку. Его силуэт растворяется в морозном паре.

Я не задаю вопросов. Просто сажусь в машину и включаю фары.

Глава 25. Марк

Мы входим в насосную, и дверь за нами закрывается с тяжелым металлическим лязгом, отсекая вой ветра и оставляя нас в густой, маслянистой тишине. Здесь темно, но не мрачно — холодный свет уличных фонарей пробивается сквозь заиндевевшее окно под потолком, выхватывая из мрака силуэты труб, вентилей, металлических шкафов. Пар от нашего дыхания поднимается вверх медленно, как в замедленной съемке, и тает