Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

ближе. Я чувствую его теплое, сбившееся дыхание на своем лице. Он смотрит на меня сверху вниз. Я вижу каждую его ресницу, каждую тень под глазами. Его зрачки расширены так, что почти не видно радужки.

Я понимаю, что он собирается сделать. И это понимание бьет под дых сильнее, чем если бы он уже меня поцеловал. Потому что внутри разливается что-то горячее, запретное, то, чему я приказала не быть.

Его губы почти касаются моих. Я чувствую тепло его дыхания. Сердце колотится так, что, кажется, он тоже это слышит.

Я не закрываю глаза.

И в этот момент, когда между нами нет ничего, кроме миллиметра и этого бешеного пульса…

— Наталья Петровна?!

Голос Игоря бьет по дверям с той стороны, гулкий, встревоженный. Кто-то дергает ручку.

Мы отскакиваем друг от друга. Резко. Почти испуганно. Как подростки, застигнутые врасплох.

Я прижимаю руку к груди — туда, где сердце пытается вырваться наружу. Воздух в помещении меняется. Он становится разреженным, чужим, не нашим. В нем больше нет той плотности, которая была секунду назад.

Дверь распахивается с лязгом.

На пороге запыхавшийся Игорь с фонарем, шапка набекрень. За ним маячит Кузьмич, пожилой мужик, который давно на пенсии, но целыми днями крутится на базе «кому помочь».

— Наталья Петровна, все нормально? — выдыхает Игорь, обводя фонарем помещение. — Андрюха сказал, что генератор барахлит, мы с Кузьмичом пришли посмотреть.

Я смотрю на Марка.

Он уже другой. Спина прямая, плечи расправлены, лицо спокойное, почти отстраненное. Тот самый человек, который чинил генератор. Механик… Айтишник… Кто угодно, только не тот, кто секунду назад держал меня за запястье и смотрел так, будто я единственное, что существует в этом мире.

— Все в порядке, — говорю я, и голос звучит ровно. Чуть хрипловато, но это можно списать на холод. — Марк уже все сделал.

Игорь переводит взгляд на Марка.

— Муфта разболталась, — говорит Марк спокойно, кивая на генератор. — Подтянул, теперь работает чисто.

— Ну, москвич дает, — хмыкает Игорь, но в его голосе уже не насмешка, а уважение. — А мы уж думали, до ночи здесь провозимся.

Перевожу взгляд на Марка. Он не смотрит на меня. Вообще. Как будто меня здесь нет. Как будто ничего не было.

А у меня внутри все перевернуто. Сердце все еще не пришло в норму. Запястье горит там, где только что были его пальцы. Я все еще чувствую его дыхание на своих губах.

Но виду я не подам. Никогда.

— А почему сразу двоих отправили в Якутск? — спрашиваю я, поворачиваясь к Игорю. Голос уже жестче.

Он вздыхает, переминается с ноги на ногу.

— Так Петрович слег с ангиной, а эти двое на один день отпросились. Нужно было запчасти забрать, пока магазин работает. Никто не думал, что так получится

— Это халатность, называется. А генератор кто должен был проверять перед сменой?

Игорь отводит взгляд.

— Вахтенный. Но он... ну, в общем, не проверил.

— Значит, вахтенного — на ковер, — говорю я ровно. — И пусть объяснит, почему мы должны среди ночи разбираться с тем, что можно было заметить днем.

— Разберемся, Наталья Петровна, — кивает Игорь.

Я чувствую, как возвращается контроль. Знакомый, привычный, надежный. Когда есть задача, есть виноватые, есть план действий — эмоции уходят на второй план. Они просто не могут там существовать.

Пока идет разговор, краем глаза я замечаю движение.

Марк спокойно и тщательно вытирает руки ветошью, будто ничего важнее сейчас нет. Потом подходит к генератору, проверяет крепления, прислушивается. Кузьмич подходит ближе, что-то спрашивает про муфту. Марк отвечает коротко, по делу, показывает рукой.

Они говорят о генераторе. О работе. О том, что понятно и безопасно. В груди холодно сжимается. Он даже не смотрит.

И это странно задевает. Гораздо сильнее, чем если бы он смотрел. Потому что его взгляд — даже молчаливый, даже тяжелый — был бы продолжением того, что случилось. А так — ничего. Пустота. Как будто мне приснилось все, что было десять минут назад

Телефон Марка взрывается резкой, громкой трелью, разрывающей ровный гул насосной.

Он смотрит на экран. Короткая пауза, но я ее замечаю.

— Мне нужно ответить, — говорит он коротко и выходит за дверь.

Я продолжаю говорить с Игорем про вахтенного, про график смен, про то, почему у нас до сих пор нет резервного механика. Игорь оправдывается, кивает, обещает разобраться. Я слышу его, отвечаю, ставлю задачи.

Но через открытую дверь доносится другое.

Голос Марка. Спокойный, деловой, чуть отстраненный.

— Да, я в курсе...

Пауза.

— Нет, так не пойдет. Пусть подают ходатайство через общий отдел.

Пауза.

— Я сказал — нет. Это не обсуждается. Нет, я скоро вернусь. Сам все подпишу.

Я замираю.

Игорь продолжает что-то объяснять про запчасти, про Петровича, про то, что в следующий раз будут проверять тщательнее. Я киваю, но уже не слышу.

Голос Марка за дверью — ровный, уверенный, властный. Это голос человека, который привык принимать решения. Который управляет людьми, процессами, деньгами. Голос из другого мира.

Москва.

Юристы. Ходатайства. Сделки. Дела, которые не ждут. Люди, которые зависят от его решений.

Этот человек не принадлежит этой насосной. Не принадлежит этому морозу, этой базе, этим мужикам с их вечными проблемами.

Он здесь временно.

Мысль приходит очень спокойно. Без драмы, без надрыва. Просто факт, который я знала с самого начала, но почему-то позволила себе забыть.

Он здесь временно.

И от этого становится холоднее. Холоднее, чем за стенами этой насосной. Холоднее, чем в самую морозную ночь.

Марк заходит обратно.

Спокойный. Собранный. Тот самый человек, который только что разговаривал с Москвой и решал свои столичные вопросы. Он мельком смотрит на меня, просто чтобы убедиться, что разговор еще идет.

Мгновение.

Всего одно мгновение, когда наши взгляды встречаются.

Но между нами уже стена. Невидимая, но плотная. Я