Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

Я улечу. Она останется здесь. В этом морозе, в этой тишине, с этой своей броней, которую она так умело носит. Будет водить свой УАЗ по заснеженным дорогам, ругаться с мужиками, лечить оленей, укладывать Ваню спать. Будет делать вид, что ничего не было.

Большим пальцем провожу по экрану, листая рейсы. Можно взять утренний — прилечу раньше, разберусь быстрее. Можно вечерний — будет еще один день. Целый день, который может все изменить.

Нажимаю «купить». Все. Экран моргает, подтверждая оплату. Билет теперь в телефоне. Маленькая строчка на черном фоне, которая решает все.

Я сижу на подоконнике, смотрю на эту строчку, и в голове одна мысль: она даже не знает. Понятия не имеет, что я уже купил билет. Что через день меня здесь не будет. Что все это — насосная, миллиметр, ее пульс под моими пальцами — может остаться просто воспоминанием.

И от этой мысли становится тошно. Физически, до спазма в желудке.

Потому что я не могу уехать вот так. Не могу оставить эту недоговоренность, этот лед, это молчание. Не могу улететь в Москву и делать вид, что ничего не было, что она мне безразлична, что тот момент в насосной — просто случайность, игра гормонов, северное безумие.

Потому что было. Было, черт возьми. Я чувствовал. И она чувствовала. Я видел в ее глазах то же самое, что было во мне. А потом пришел Игорь, и она надела свою броню обратно. Но я знаю. Я видел.

Встаю, подхожу к окну. Стекло холодное, заиндевевшее по краям. Северная ночь — она не черная. Она темно-синяя, густая, как чернила, как патока, как что-то бесконечное, чему нет названия. Звезды висят низко, горят ярко, и от этого света становится почти светло. Почти.

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Оно обжигает, но я не отстраняюсь. Мне нужно это — чувствовать холод. Потому что внутри слишком горячо. Потому что внутри пожар, который не потушить никаким морозом.

Пальцы рисуют на запотевшем стекле что-то бессмысленное — круг, линию, снова круг. Останавливаюсь, смотрю на этот рисунок. Глупо. Детский сад.

Байкал во дворе вздыхает во сне — я слышу через двойные стекла, через этот мороз, через все. Где-то далеко лает другая собака, ей отвечает третья. Тишина стоит такая, что слышно, как падает снег. Если прислушаться, можно различить каждый звук: шорох, шелест, легкое шипение.

Я смотрю на телефон. На билет. На время.

19:30.

Целый день. Это много или мало?

Завтра я увижу ее. Обязательно увижу. Найду способ, предлог, причину. Поговорю. Спрошу прямо. Скажу все, что не сказал тогда, в насосной, когда между нами был миллиметр.

А потом — будет решение.

Стекло под пальцами тает, оставляя мокрый след. Я убираю руку, смотрю на свою ладонь. Она все еще помнит. Ее запястье. Ее тепло.

— Завтра, — говорю я в пустоту. — Завтра все решится.

Тишина не отвечает. Только часы тикают на стене, отсчитывая минуты до рассвета.

Глава 28. Марк

Я просыпаюсь от того, что внутри все уже не спит.

Тело помнит раньше, чем мозг успевает включиться. Напряженные плечи, сведенная челюсть, пальцы сжаты в кулак, я лежу на спине и смотрю в потолок, понимая, что так и не уснул по-настоящему. Просто проваливался в тяжелую дремоту и выныривал обратно, и в каждом таком провале была она.

За окном серый, густой рассвет. Минус сорок, наверное, а то и больше. В доме тихо, только часы тикают на стене, отсчитывая минуты, которые тают быстрее снега.

Байкал во дворе заходится гулким, требовательным лаем. Переводит на меня ответственность за то, что он до сих пор не накормлен.

Я встаю. Холодный пол обжигает ступни, пока натягиваю штаны, свитер, куртку. Выхожу во двор, и мороз хватает сразу за щеки, за уши, за дыхание.

Северное утро — оно неяркое, плотное, какое-то ватное. Солнце висит низко, свет белый, слепящий, но не греющий совсем. Тишина стоит такая, что слышно, как снег скрипит под ногами за сто метров.

Байкал носится по двору, взметая снежную пыль. Увидев меня, замирает, садится и смотрит преданно. Рядом валяется любимая обгрызанная палка.

— Давай, — говорю я, поднимая палку.

Кидаю далеко, в сугроб. Байкал срывается с места, проваливается, выныривает, хватает палку и несется обратно, счастливый до невозможности. Кладет к ногам, садится, ждет.

Я кидаю снова. И снова.

Где-то на третьем броске ловлю себя на том, что думаю о ней. О том, как она встретит меня сегодня. Посмотрит ли в глаза или снова сквозь меня.

Эта мысль возвращается и не отпускает.

Байкал приносит палку, кладет, смотрит. Я глажу его по голове, иду насыпать корм. Он ест жадно, довольно, а я иду собираться. Нужно расставить все точки над «и».

Через час я уже еду на базу. Дорога пустая, только снег и редкие силуэты деревьев. Солнце слепит, но не греет. Машина идет ровно, колеса шуршат по насту, и в этой монотонности есть что-то успокаивающее. Но мысль не отпускает.

И внутри, где-то под ребрами, поднимается глухое, тяжелое сопротивление.

Ну нет.

Я не из тех, кто оставляет такие вещи незавершенными. Я не собираюсь делать вид, что не было того миллиметра, того пульса под пальцами, того взгляда, когда она смотрела и не отворачивалась.

Я приезжаю на базу, и рабочий день уже кипит. У гаражей толпятся мужики, кто-то матерится, кто-то смеется, техника урчит, пахнет соляркой и дымом. Обычное утро.

Я выхожу из машины и сразу вижу ее.

Наталья стоит у крыльца административного корпуса, разговаривает с Игорем. Руки в карманах, спина прямая, голос ровный, командирский. Рядом, в сугробе, возится Ваня. Он что-то строит из снега, лепит, утрамбовывает, совсем не обращая внимания на холод.

Ваня поднимает голову, замечает меня, и лицо его вспыхивает радостью.

— Дядя Марк!

Он вскакивает и бежит ко мне, спотыкаясь, но не падая. Подлетает, хватает за