Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

— Дядя Марк, а Байкал где? А вы его привезли? А можно мы к нему сегодня?

Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то оттаивает.

— Байкал дома, — отвечаю я. — Привезти не мог, он сегодня решил дома остаться.

— А почему?

— Потому что его задача охранять дом.

Ваня смеется, запрокидывая голову. Звонко, чисто, как умеют только дети.

— А мы сегодня приедем?

— Посмотрим, — говорю я, и это слово отдается где-то внутри уже знакомым эхом.

Краем глаза вижу, как Наталья заканчивает разговор с Игорем и уходит в кабинет. Даже не оборачивается. Даже не смотрит.

— Вань, иди поиграй, — говорю я. — Я потом подойду.

Он кивает и убегает.

Игорь стоит у крыльца, смотрит на меня, усмехается.

— Накосячил что ли? — спрашивает без злобы.

— Все в порядке, — отвечаю коротко.

— Ну-ну, — тянет он, и в его глазах мелькает что-то понимающее. — Ты это... не лезь под руку. Она сегодня с утра злая, как сто чертей.

Я киваю, прохожу мимо него к административному корпусу.

Игорь что-то говорит вслед, но я уже не слышу.

Подхожу к ее кабинету. Дверь закрыта. Без стука открываю и захожу.

Она стоит у стола, спиной ко мне, что-то перебирает в бумагах. Услышав шаги, оборачивается. Взгляд — холодный, колючий, чужой.

— Стучаться не пробовали? — спрашивает ровно.

Я закрываю дверь за собой и прислоняюсь к ней спиной.

— Вы меня избегаете.

Она смотрит на меня. Ни тени удивления, ни тени смущения. Только лед.

— У вас богатая фантазия, — отвечает она.

Я делаю к ней шаг.

Она не двигается.

— Не врите.

Еще шаг.

Между нами остается метр. Потом полметра.

— Вы вчера смотрели сквозь меня, — говорю я. — Всю дорогу в машине. И сейчас смотрите.

— Я вас не понимаю, — голос ровный, но я вижу, как дернулся уголок губ.

— Понимаете. — практически рычу я.

Еще шаг. Теперь между нами сантиметры. Я чувствую ее запах — мороз, бумага, что-то неуловимо женское. Она не отстраняется, но я вижу, как напряглись плечи, как пальцы вцепились в край стола.

— Отойдите, — говорит она тихо, но твердо.

— Нет.

В ее глазах вспыхивает что-то — гнев? испуг? То, что она так старательно прячет за этой своей броней.

— Марк, я сказала...

Я не дослушиваю.

Рука сама тянется к ней, пальцы сжимают ее запястье. Резко притягиваю к себе, разворачиваю, прижимаю к стене.

Она ахает. Воздух вырывается из легких горячим облаком.

Я смотрю в ее глаза — близко, очень близко. В них уже нет льда. Там огонь, там паника, там что-то такое, от чего у самого все сжимается внутри.

— Марк, пусти...

Я на секунду замираю.

А потом целую ее.

Резко, жадно, не спрашивая разрешения. Потому что если спрошу, она скажет нет. Потому что если спрошу, она спрячется обратно в свою броню.

Ее губы — горячие, живые, совсем не такие, как я представлял. Она замирает на секунду, и я чувствую, как под моими пальцами бешено бьется пульс.

А потом она отвечает.

Так, будто тоже слишком долго себя сдерживала. Так же жадно, так же отчаянно. Ее руки вцепляются в мою куртку, притягивают ближе, пальцы путаются в ткани. Я слышу ее рваное, горячее.

Я прижимаю ее сильнее, одной рукой обхватываю талию, второй зарываюсь в волосы. Она выдыхает мне в губы что-то неразборчивое, и этот звук отдается где-то внизу живота тугим, горячим узлом.

Моя рука скользит ниже по ее спине под свитер, и под пальцами вспыхивает горячая кожа. Наталья выгибается навстречу, и я чувствую, как ее тело отзывается на прикосновение каждым нервом, каждой клеткой.

Из ее горла вырывается приглушенный стон, который она тут же пытается проглотить, закусить губу, но поздно. Я слышал. Я все слышал.

В кабинете тихо, только наше рваное дыхание и стук ее каблука об стену. Ее тело дрожит — мелко, часто, неконтролируемо. Под моими пальцами бьется ее пульс, горячая кожа плавится от прикосновений.

Еще секунда — и...

Но она резко упирается ладонями мне в грудь и отталкивает.

С силой. Неожиданно.

Мы стоим друг напротив друга, разделенные полуметром и этим рваным, сбитым дыханием. Ее грудь вздымается часто-часто, губы припухли, глаза горят.

— Вы с ума сошли?! — голос хриплый, чужой.

Я смотрю на нее и не могу отвести взгляд.

— Я вечером улетаю.

Слова вырываются сами. Я не собирался говорить. Не сейчас. Не так.

Она замирает.

Пауза длится вечность. Я вижу, как медленно, но неумолимо меняется ее лицо. Как исчезает этот огонь, как возвращается лед. Как она собирает себя по кусочкам, прячет обратно в броню.

— Тем более, — говорит она.

Голос ровный. Пустой. Она на секунду закрывает глаза.

— Счастливого пути, Марк.

И выходит из кабинета. Не оглядываясь.

Я остаюсь один. В кабинете тихо. Пахнет ею. Тем, что только что было — ее дыханием, ее губами, ее кожей под моими пальцами. Этот запах въедается в стены, в воздух, в меня.

Я стою и смотрю на дверь, за которой она исчезла.

Руки помнят. Губы помнят. Все тело гудит, как натянутая струна, как провод под напряжением. Я сжимаю пальцы в кулак и чувствую, что они все еще дрожат. Мелко, почти незаметно, но дрожат.

В груди тяжелый, глухой стук.

Я смотрю на эту дверь и понимаю: это еще не конец.

Слишком сильно горело. Слишком ярко. Слишком по-настоящему. Так не заканчивают. Так не уходят.

Выхожу из кабинета и иду к машине.

На улице мороз, солнце слепит, белый свет режет глаза. Мужики у гаражей что-то обсуждают, матерятся, курят, смеются — обычная жизнь, которая идет своим чередом, пока у меня внутри