Поворот ненависти - Рамона Анка

42

Небо Альберты кажется нарисованным. Лазурное, чистое, нежное — как затишье после многомесячного шторма. Воздух холодный, но прозрачный, он пахнет хвоей и влажной землей. Сад перед домом из темного дерева раскинулся, словно маленькое убежище посреди пустоты, окруженное высокими безмолвными деревьями.

Мы с Николасом заканчиваем последние приготовления: белые орхидеи по бокам арки, простые деревянные стулья, расставленные ровными рядами, свечи в стеклянных цилиндрах, чье пламя слегка подрагивает на ветру.

— Идеально, — бормочет Николас, и его голос подрагивает от волнения. — Она этого заслуживает.

Я киваю, поправляя выбившийся цветок.

— И она не должна ни о чем догадываться. Никаких спойлеров, — добавляю я, задорно щелкнув языком.

Странно снова смеяться после всего, что произошло.

За нашими спинами, чуть поодаль на веранде, молча наблюдают Томас и Тревор. Томас неподвижен, напряжен, весь в черном — в нем по-прежнему чувствуется та готовность разнести весь мир ради тех, кого он любит. Тревор рядом с ним, в инвалидном кресле; он всё еще бледен, но жив, а его голубые глаза сияют так ярко, как никогда прежде.

Оба они, едва покончив с делами против Марроу, прыгнули в частный джет и помчались сюда. Первым делом они бросились вдыхать запах близнецов и долго-долго смотрели на спящую Джун. Кто бы мог их в этом винить.

— Ну что, готовы? — спрашивает Тревор с усталой полуулыбкой, его голос всё еще звучит слабо.

— Да, — отвечает Томас, не сводя глаз с сада. — Приведем её к нему... как положено.

Джун спит. Наконец-то. Утренний свет просачивается сквозь легкие шторы и освещает её лицо. Дышит она медленно, спокойно.

Я слегка касаюсь её руки.

— Эй, Джун, просыпайся.

Она едва шевелится и приоткрывает глаза.

— Что случилось? С детьми всё в порядке?

— Всё отлично, — улыбаюсь я. — Наоборот, у нас сегодня одно очень милое дело.

Джун смотрит на меня в замешательстве, голос еще сонный и невнятный.

— Очень милое дело?

— Фотосессия.

— Для детей?

— Да, — вру я с поразительной естественностью. — Декорации в саду: цветы, красивый свет... всё как полагается для чудесной мамы, которая заслуживает великолепных снимков.

Джун колеблется секунду, но потом поддается на уговоры. Она устала, но мысль о том, чтобы сделать что-то для близнецов, согревает ей сердце.

Я открываю шкаф и достаю платье. Белое. Легкое. Мягкое, как молоко.

Джун хмурится.

— Оно слишком элегантное.

— В том-то и дело. Ты их мама. Будешь выглядеть потрясающе. Поверь мне.

Джун надевает его. Она смотрит в ростовое зеркало на стене и замолкает, удивленная. Почти растерянная. Женщина в отражении кажется другой. Сильнее. Более живой. Словно заново рожденной.

— Пойдем, — тихо говорю я. — Пока дети не раскапризничались.

Джун переступает порог.

Делает два шага.

И мир переворачивается.

Орхидеи. Стулья. Украшенная арка. Священник, стоящий у аналоя.

И затем — они.

Томас. Впереди всех. Стоит. Весь натянутый как струна. Невероятно красивый в своем черном костюме. Его глаза блестят, полные чувств, которые он сдерживал слишком долго.

Тревор. Чуть позади. В инвалидном кресле. Живой. По-настоящему живой. С улыбкой, от которой перехватывает дыхание. Всклокоченные волосы, видимые шрамы и глаза, полные любви.

Джун замирает. Дыхание перехватывает, она прижимает руку к губам.

— Вы?..

Голос срывается.

Томас делает шаг вперед. Тревор слегка подается на колесах.

И Джун сдается.

Колени подкашиваются. Она почти падает на землю, но я тут же вмешиваюсь, поддерживая её.

Джун плачет. Дрожит. С трудом хватает ртом воздух. Её взгляд мечется, не останавливаясь: Томас, Тревор, Николас, священник… и снова Томас.

— Джун, — шепчет мой брат, медленно приближаясь к ней. — Я же говорил тебе, что женюсь на тебе.

Он опускается перед ней на колено.

— Я знаю, ты ждала фотосессию… она тоже будет, но сначала… сначала наша свадьба.

Джун закрывает рот руками, глядя на него сияющими от слез глазами. Из груди вырывается отчаянный, неверящий, хриплый всхлип.

Тревор с трудом поднимается из кресла. Его лицо всё еще бледное, и после месяцев полной неподвижности ему тяжело стоять долго, но он берет её за руку.

— Это наше начало, детка. Ты, я, он и дети. Семья, которую мы выбрали. Никакой войны, никакого страха — только мы.

Джун качает головой.

— Я не готова, у меня нет… я не знаю, смогу ли…

Томас берет её лицо в свои ладони.

— Ты всегда была готова. Это мы заставили тебя ждать.

Тревор едва заметно улыбается.

— Посмотри на сад, посмотри на отца, посмотри на Мэл. Никто больше не причинит тебе боли. Никогда. Мы больше не оставим тебя одну. Это единственная клятва, которая имеет значение.

Томас дышит медленно; он напряжен, растерян, и, кажется, ему даже немного страшно. Он уничтожает мафиозные кланы так, будто играет в «Риск», но сейчас дрожит перед своей будущей женой.

— Джун, — бормочет он, и мне кажется, я слышу, как дрожит его низкий голос. — Я знаю, это не та свадьба, о которой мечтает каждая девушка, и, возможно, мы… немного странная семья. Но ничто не сделает меня более цельным, чем ты здесь, рядом со мной. Ты выйдешь за меня?

Джун делает судорожный вдох.

Снова оглядывает всё вокруг.

Арку. Цветы. Небо. Их.

И затем улыбается.

Улыбкой ломаной, омытой слезами, но настоящей.

— Да, — шепчет она. — Я согласна.

Томас на секунду закрывает глаза, будто этот момент поддерживал в нем жизнь долгие годы. Тревор сжимает её руку еще крепче.

Позади мы с Николасом обмениваемся взглядами. Гордость. Облегчение.

Священник открывает книгу. Утренний свет падает на них. Орхидеи тихонько колышутся, словно дышат.

Эта семья,