Сделка, окрашенная кровью - Василиса Дрейк

— Ты его советник, — повторила я.

— Если обязанность королевского совета — предупреждать короля о будущих опасностях, то кто может справиться с этим лучше, чем ведьма, способная видеть будущее?

В этом был смысл. Если уж на то пошло, удивительно, что король ведьм не восстановил отношения с оракулами, чтобы использовать их магию в свою пользу.

Мысль показалась предательской, поэтому вместо этого я сосредоточилась на анализе того, что успела увидеть между Рафаэлем и Амалтеей. Было очевидно, что они давно знакомы. Было ли между ними что-то большее? Я всегда считала, что вампиры питают к ведьмам такое же презрение, какое ведьмы испытывают к ним, но, возможно, эта ненависть была односторонней.

Возможно, Амалтея и Рафаэль и впрямь были близки.

Эта мысль вызвала у меня тошноту, и не только потому, что она противоречила тому, чему меня учили в детстве.

— Готово, — она налила немного масла из флакона в ладони и провела пальцами по моим только что расчесанным волосам. — Прекрасно. Теперь займемся твоим лицом.

Она обошла меня и открыла ящик. Десятки крошечных коробочек и кисточек заполняли пространство, позвякивая и перекатываясь. Она с отработанной точностью выбрала один из катавшихся флакончиков и откупорила его, чтобы я могла заглянуть внутрь.

— Карты маскировки достать непросто, так что я обхожусь цветными пудрами. Повернись, — велела она.

Я развернулась на сиденье. Очень быстро стали очевидны две вещи: Амалтея была совершенно серьезна, когда говорила, что хочет куклу, чтобы наряжать ее, и, несмотря на способность видеть будущее, она была абсолютно нерешительной. Она поднимала одну пудру, сравнивала оттенок с моей кожей, затем откладывала и брала другую. Процесс повторялся несколько раз, пока она не определилась с выбором. С закрытыми глазами я ощущала лишь невесомые прикосновения кисти ко лбу, щекам, шее. Моим векам досталось неприлично много внимания. Кисть почти щекотала, и когда я рефлекторно моргала, Амалтея тут же приказывала мне «не мешать ее работе».

Наконец ведьма осталась довольна результатом. Она повернула меня к зеркалу. Я ожидала увидеть себя раскрашенной, как осеннее дерево. Вместо этого я все еще выглядела собой. Губы стали очерченными и чуть темнее, глаза — более выразительными, но поскольку я была одной из немногих в Дамереле без красных глаз, это почти не имело значения.

Затем она обратила свой арсенал на себя, взяла свежие кисти и быстрыми мазками покрыла свое лицо. Казалось, за считанные секунды она нанесла себе светло-голубые тени и темно-синюю помаду в тон.

— Если ты можешь делать это так быстро, почему со мной ушло столько времени?

— Потому что мне было весело, — улыбнулась она.

Это казалось баловством, но трудно было ее судить, когда Амалтея выглядела такой восторженной. Несмотря на все тяготы, которые ей довелось пережить, в ней была некая жизнерадостность, казавшаяся совершенно естественной. Она часто улыбалась, и улыбки сопровождались морщинками у глаз. В отличие от нее, каждый раз отвечая ей улыбкой, я чувствовала себя обманщицей.

— Давай я переоденусь на вечер, а потом мы подберем тебе платье. Ты будешь выглядеть потрясающе, Сэм.

Она отступила от зеркала и начала рыться в горе одежды на полу. Кучи ткани поднимались и тут же отбрасывались в сторону, пока Амалтея не оказалась почти в другом конце комнаты и, наконец, не выглядела удовлетворенной. Она скрылась за шелковой ширмой, и ее прежнее платье соскользнуло с нее, упав на пол бесформенной грудой.

Поскольку ширма, без сомнения, использовалась исключительно ради меня, беспорядок в комнате вдруг стал куда понятнее. Когда она снова вышла, все выше ключиц у нее было обнажено. Платье начиналось над грудью, а ткань темно-синего цвета спускалась вниз, затянутая только на талии. Как и вся ее одежда, оно было богато украшено вышивкой и имело длинные струящиеся рукава, тянувшиеся от середины плеча до самых кистей рук.

— Как ты выбирала? — спросила я, с любопытством. Ну, с любопытством и отчаянным желанием отсрочить наше появление на балу.

— Меня не видели в этом платье уже как минимум сезон, — объяснила она. — Открытая шея — это придворная мода среди сильных и кокетливых. Это может быть приглашением к укусу. А может быть заявлением о том, что никто не смеет к тебе прикоснуться, и вызовом любому, кто осмелится попробовать. А цвет — просто потому, что я великолепно выгляжу в этом оттенке синего.

Я сглотнула, не в силах сосредоточиться на синем цвете, пока ее шея и плечи были обнажены.

— Как ты понимаешь, что к чему?

— По поведению, — весело ответила она и направилась ко мне, словно пол не был завален горами одежды. — Так, наши пропорции слишком разные, чтобы я могла одолжить тебе что-то из своего. Завтра же я позабочусь о том, чтобы для тебя начали собирать новый гардероб. Но сегодня случай особенный, поэтому воспользуемся вот этим.

Еще один взмах, и Амалтея достала из другого ящика свою стопку карт. Та вмещала в себе не меньше сотни — несоизмеримо больше моей жалкой колоды. Она беспорядочно пролистывала их.

— Нет, нет… где же… нет… ага! Вот она. — Амалтея убрала колоду обратно в тайник и торжествующе подняла одну карту двумя пальцами.

— Ты же не всерьез. — Я нахмурилась.

Это была карта созидания. Магия созидания была чрезвычайно редкой и желанной, потому что, в отличие от большинства временных чар, то, что она создавала, было постоянным. В своем чистейшем виде эта сила позволяла заклинателю создать все, что было у него в голове. Как и все карты, они существовали в разных вариантах силы и ограничений. У принца Марселя Щедрого была разновидность магии созидания. Она позволяла ему лишь приумножать то, что у него уже было, но даже это считалось невероятным достижением. Судя по символам на этой карте, она была ограниченной, но даже при этом было возмутительно предлагать использовать ее для чего-то столь обыденного, как платье.

— Это слишком, — отступила я, пытаясь образумить Амалтею. — Лучше уж мне вообще не идти или надеть то, что на мне сейчас, если уж я обязана присутствовать.

— Крайне важно послать правильный сигнал. Надеть плохо сидящую обноску или кое-как собранном повседневном платье — уж прости — это определенно не тот сигнал, который нам нужен.

— Амалтея, семьи годами работают, чтобы позволить себе карту вполовину такой силы.

— Знаешь, ты можешь звать меня Теей, — ответила она так, словно услышала только это.

— Тея, — повторила я, пробуя прозвище. — Будь благоразумна. Такая роскошь за пределами всего, о чем пустота вообще может мечтать, не говоря уже о том, чтобы