Я не выйду за тебя, Вахабов! - Лита Летинская

но мои локаторы надежно на ее волну настроены. Я все слышу. И какое то рваное удовлетворение растекается по моему самолюбию.

— Значит аппендиксный просто так сегодня до приемного тебя провожал?

Хоть убей не могу вспомнить его имени, зато анамнез — запросто!

— Ты нас видел? Боже, как неудобно, он настаивал, предлагал отблагодарить за спасение, но это не важно совсем! Я ему сказала, что сердце мое давно занято.

Рука на ее плече сжимается крепче, с усилием расслабляю себя — не сломать эту нежность. Побольше хочется узнать про вот это “давно занято” и чувство ревности топит неумолимо. Кого это она там давно?

— Давно значит занято… Поделишься?

Она прячет лицо глубже на моей груди, футболку сжимая тонкими пальчиками, мои пальцы в ответ сжимаются на ее плече

— Дурак, ты же знаешь, — шепчет едва слышно.

— Ничего я не знаю, говори имя, иначе буду подозревать всех в твоем окружении!

— Ты…

Я знаю, что бываю жесток с близкими и иногда перегибаю палку. Она хочет, чтобы я не называл ее сестренкой, тоже самое мне втирала Мадина вчера ночью. Но другой “мягкой” роли рядом с ней я не вижу. Отношения начальник- подчиненная не предполагают нежностей.

— Я? Что? Договаривай, Лен.

— Алан, ты! — слегка нервно и со всхлипом.

Че-ерт, — закрываю глаза. Я — дурак, она права. До меня доходит смысл “ты” и “Алан” в одном предложении.

Поднимаю подбородок, глаза ее ясные, светлые, колдовской зеленью отливают.

Когда увидел сегодня утром в окне, как она летит вся воздушная и белоснежная в больницу, а рядом хмырь этот, с аппендиксом, все слова сказанные вчера Мадиной выветрились.

Получил в руки — не хочу отпускать.

Смотрим друг на друга, стоя в прихожей.

— Мне сапоги нужно снять, все затопчу и испачкаю.

Не тороплюсь отпускать. Хоть костыль неудобно в подмышку упирается. Правая нога затекла, но шевелиться не хочется. Вдруг вспорхнет моя пташка из рук и улетучится. Утягиваю ее за собой, спиной прислоняясь к стене. Становится намного удобнее не отпускать ее.

Дурость юношеская, но ничего с ней поделать не смог, засела в сердце занозой, вросла, корни пустила так и осталась, если вырывать только с мясом, на живую и без обезбола.

В сердце сверхновые рождаются, затапливая все вокруг светом. Мы близко друг к другу, притянулись, слились, срослись. Эйфория качает меня. Просто хочу ее поцеловать, никакой другой благодарности она не примет, ни денег, ни помощи. Гордая. И поцелуй мой не примет. А пофиг, все равно хочу, даже если огребу после этого от нее.

Касаюсь ее губ, нежных и мягких, подаются моей настойчивости.

Именно в это мгновение время замедляется, течет невесомо, бесконечно и быстротечно.

Прихватываю нижнюю губу не в силах оторваться.

Нужно отстраниться, дать ей отдышаться. Не зверь же я. Она странно затихает.

Отрываюсь

Ресницы медленно поднимаются. Растерянно моргает.

— Ты не должен был, — отворачивается.

Вкусил запретного, да? Хотел ее бурной реакции, а ее нет, стоит как пришибленная.

— Должен, — разворачиваю ее за плечи, на глазах ее слезы. Блин!

Прижимаю к своей груди.

— Прости, обидел, — в сердце атомные бомбы взрываются, губительные и разрушающие. Как мог ее ранить?

Даже не всхлипывает, по щекам беззвучные слезы текут, вытираю дорожки пальцами, они снова спускаются.

Да блин, подонком себя последним чувствую!

Отпустить ее надо, но не могу! Нет сил разжать руки и отпустить ее одну варить эту боль. Сам сделал — сам должен исправить.

— Хочешь ударь, хочешь обзови, но не молчи!

— Прости, я не хотела.

Она еще и извиняется!

— Что ты не хотела?

— Реветь, — шмыгает носом.

Да чтоб меня!

Ком встает в горле каждый раз, когда хочу сказать Алена и вместо этого произносится:

— Лена!

Прижимаю к груди укутывая своими руками, от всего мира хочу защитить ее, но от себя не в состоянии.

Футболка мокрая насквозь, поток слез бесконечный.

— Может я всю жизнь об этом мечтала.

Сглатываю ком и забываю вдохнуть. Ее признание — ударом под дых, дышать невозможно — согнуться и боль свою терпеть, пока не отпустит.

Нет, не отпустит уже, слишком поздно. Я влип по уши.

На грудь голову укладываю со светлыми прядями, волосы шелковые под ладонью струятся, глажу как заведенный, так кайфово ее чувствовать.

Ясминка подбегает, крутится рядом. Не заметил когда она убежала.

— Папа, Лена смотри как умею.

Поднимается на цыпочки и плывет как маленький лебеденок по воде. Умиляемся глядя на девочку.

— И как ты здесь оказалась. Я же написал, что справлюсь сегодня.

— Мне Мадина написала в панике, что ты детей горелой кашей кормишь.

Аа, Мадина! Она нашим ангелом хранителем и купидоном в одном лице оказалась.

— Надо было сразу доставку заказывать, но я подумал, что каша это легко.

Слышу как она улыбается. И мою харю распирает от удовольствия.

— Маринованные помидоры твоей мамы хочу.

Отрывает голову от меня, становится холодно без ее тепла.

Щеки вытирает, старается улыбнуться.

— Ты в гости наращиваешься, Вахабов?

Прозорливая моя, довольно щурюсь.

— Да.

— Учти, моя мама тебя съест, — всерьез заявляет.

Ха, наверно это еще мягко сказано!

— Подождем, когда гипс снимут. Некрасиво перед будущей тещей инвалидом показываться.

— Надеешься убежать, если что?

— Нет, убегать уже никуда не собираюсь.

— А у тебя значит никого нет? В плане женщины.

— Не пью, не курю, не сплю с чужими женщинами, ты же знаешь — нельзя.

— Да, знаю. А ты значит придерживаешься? — прищуривается пытливо и взгляда упрямого не отводит.

— Нельзя — значит нельзя. Только любимая женщина у меня в сердце, — притягиваю ее голову к груди, поближе к моему надрывающемуся мотору.

— Имя есть у нее?

Усмехаюсь ее настойчивости и пыткам навязчивым.

— Есть. Она стук моего обалдевшего, влюбленного сердца сейчас слушает.

Глава 48

Мы сидим в машине Алана перед моим домом. Пригласила его на “помидоры”.

Неделю назад ему сняли гипс и он расхаживает ногу, немного прихрамывает, но в целом здоров. Вливается в рабочий процесс и вместе едем с работы. Мы договорились пока не афишировать наши отношения, вернее это я попросила, Алан великодушно принял мои уговоры.

По случаю ужина с моей мамой он решил, видимо, принарядится. Белая