Я не выйду за тебя, Вахабов! - Лита Летинская

— Черт, это гипс, товарищи, — констатирует.

Алан часто дышит при осмотре, делает глубокий вдох и хватается за бок.

— Удар в бок был, — не дожидаясь Михалыча, — болит да? — жалобно спрашиваю Алана, а сама расстегиваю рубашку, мелкие противные пуговицы не делают выскакивать из петель будто их приклеили. Алан еще мешается, удерживает полы рубашки.

— Лена! — рычит он, сверкая глазами.

Я не Лена сейчас, а врач! Пусть терпит!

— Да, Лена! Почему молчала об этой травме? — укоряет Михалыч.

— Так я говорила уже!

В две пары рук справляемся с рубашкой, Михалыч просто дергает полы, оставшиеся пуговицы разлетаются.

— Извини мужик. С меня рубашка.

На боку цветет еще одна гематома, Алан часто дышит, стараясь не вдыхать глубоко. Боюсь ребра тоже зацепило.

— Так, левая голень и ребра с правой стороны, предварительно. Точнее скажу, когда просветим рыцаря печального образа.

— Лена, там дети дома одни, — припечатывает своей рукой мою ладонь, останавливая от прощупывания его бока на предмет невыявленных повреждений. На самом деле просто не могу отцепить от него руки, перестать чувствовать его, как будто это поможет удержать Алана в бренном мире.

— Как, опять? Няня где? — заглядываю в его глаза наполненные мукой, ощущая как под ладонью пульсирует сердце.

— С няней договор на экстренные случаи, она остается. Но предупредить надо.

— Нужно позвонить и предупредить. Где телефон твой?

— В пальто.

Он болезненно морщится и я корю себя за дотошность, без которой сейчас никак. С сожалением отрываю свою ладонь от горячей кожи.

Проверяю его карманы — телефона нет. Выронил, потерял, забрали? — теряюсь в догадках.

— В карманах нет телефона.

— Наверно в машине остался. Лена, тебя дети знают. На тебя вся надежда, — жалостливо сводит брови.

Лицо начинает гореть. Черт, ощупала его всего, а он просит о малом — посидеть с его чудными детьми.

— Так, Лена, дуй к детям. Мы здесь дальше справимся. Больной скорее жив, чем мертв, — подталкивает Михалыч.

Сговорились они одними взглядами? Оба меня хотят выпереть из приемки. Но делать нечего. Дети — это самое важное в жизни.

И я лечу по вечерним пробкам на такси к его детям, божечки мой.

Маме отписываюсь, что ночую у подруги.

В ответ от мамы прилетает:

С подругой этой хоть познакомишь меня?

В ее сообщении чувствуется подтекст. Конечно она понимает, что я не у подруги. Пишу, что подругу зовут Мадина.

Ответа так и не дожидаюсь.

Глава 43

С Ясминкой долго на пороге обнимаемся. Не хочет меня отпускать, висит на шее, обняв ручками. Скучала по мне — невыносимо трепетно слышать из детских уст. Целую маленькие щечки-сердечки, обещаю еще заглянуть к ним, после этого отпускает. Убегаю не оборачиваясь, потому что невозможно уйти от этих прекрасных, грустных глазок, с трудом отпустивших меня. Наверно девочке просто не хватает материнского, заботливого тепла.

Папа на работе остался — часть правды, которую я могу им сообщить без травмирования детской психики и немедленного доклада Мадине, у которой на днях подходит срок. Не хочу заставлять нервничать ее, на последних неделе это тем более опасно.

Всю ночь проворочалась как на иголках, пусть я не йог, но ментально меня подбрасывало до рассвета куда-то бежать и звонить. Михалыч в полуночи отчитался: наложили гипс на ногу, надели корсет, всего лишь трещина в ребре, но дискомфорт доставляет ощутимый при дыхании.

До начала рабочего дня я уже в больнице, спешу в травму, где знаю сегодня поступил новый пациент. В списка его нет, спрашиваю у медсестер палату. Ночное происшествие и нападение на врача уже у всех на устах.

В палате еще двое мужчин. Захожу, замечая сразу Алана. Он бледен, лежит с закрытыми глазами, безмятежен, точь покойник. До одури пугаюсь этой мысли. С бешено колотящимся сердцем тихонечко подхожу, успокаиваю себя. Михалыч сказал: все в порядке.

То ли свет из окна загораживаю, он распахивает глаза.

— Лена, ты плачешь?

— Я? Нет, это… — бли-ин про соринку в глазу банальная отмазка будет да? Смахиваю набежавшую воду. — Я просто переживаю.

— Я живой же, не нужно меня оплакивать.

Улыбаюсь через силу, сквозь слезы. Шутить еще может — точно живой. Но сердце все равно болит, как взгляну на него всего перемотанного.

— Весь в бинтах…

Дотронуться хочется, но вместо этого стул придвигаю к постели и присаживаюсь рядом.

— Всего лишь корсет и гипс. Я даже ходить могу.

— На сломанную ногу нельзя же, ты что!

— Скакать на одной ноге можно и даже танцевать.

— С костылем в обнимку? — качаю головой, дурной совсем, затылком хорошо вчера приложился.

На его устах появляется сдержанная улыбка. Она ярче солнца для меня этим хмурым утром. Знать, что живой, кажется этого достаточно, чтобы быть счастливой и сердце пело серенады, неровно отбивая ритм.

Мы замолкаем в неловкости. Многое сказать хочется. Соседи по палате на нас посматривают, в их присутствии неудобно о личном.

— Санек, пошли покурим, — встает тот, что постарше.

— Я же говорил, что не курю, — бурчит парень.

— Пошли кофе попьем.

— Мне кофе нельзя.

— Пошли, пошли, угощаю, на халяву даже язвенникам и трезвенникам можно, — выталкивает его. — Что ж ты такой тугоумный, — грубый голос за дверью.

— Ты детям сказала, что случилось?

— Нет, извини, не представляю как им сказать.

— Не извиняйся, я сам им скажу. Моя вина, нужно было еще в первый раз заявление в полицию накатать за нападение на тебя. Но на тормоза спустил, завертелся с этой работой.

— Не вини себя, — хриплю сглатывая ком.

Его рука сдвигается, слежу как обхватывает мои пальцы, сжимает в ладони. Рука у него горячая и словно не пальцы, а щеки мои обжигает. Поднимаю на него взгляд.

— Я должен был, но не сделал. Обязан был защитить тебя от последствий, от всего защитить. От этой шпаны и несправедливости.

— Ты не всесилен, Алан. Все предугадать невозможно.

— Многое предугадать можно, Лен, если открыть глаза и уши.

Почему мне кажется, что он говорит совсем о другой ситуации?

— И дети… Они сами могут справится на ночь, Ясин уже взрослый пацан, но мне спокойнее будет, если ты присмотришь.

— Хорошо, Алан. Мне не в тягость. Я с удовольствием, они такие замечательные у тебя.