Двор Опалённых Сердец - Элис Нокс

Я кивнула.

Мы направились к камину.

***

Холлоуэй рассказывал историю о недавнем аукционе в Лондоне.

"…и представьте моё удивление, когда я обнаружил, что византийская икона, которую я хотел приобрести, оказалась подделкой шестнадцатого века. Блестящей подделкой, замечу. Но всё же подделкой."

Группа вокруг него засмеялась – вежливо, сдержанно.

Мы остановились на краю круга. Оберон не толкался вперёд. Просто стоял – с безупречной осанкой, держа мою руку на сгибе локтя, изображая вежливый интерес.

Холлоуэй закончил историю, сделал глоток вина, и его взор скользнул по кругу, останавливаясь на нас.

Золотая маска скрывала глаза, но я чувствовала его внимание – острое, оценивающее.

– Ах, – произнёс он, и голос был тёплым, бархатным. – Новые лица. Как приятно. – Он сделал шаг ближе, протягивая руку Оберону. – Маркус Холлоуэй. Хозяин этого скромного поместья.

Оберон пожал его руку – крепко, уверенно.

– Феликс Торнхилл, – представился он с лёгким акцентом, который звучал одновременно британским и чем-то ещё. – И это моя спутница, Катарина Стерлинг.

Холлоуэй повернулся ко мне, и его взор скользнул по моему лицу, по декольте, обратно к глазам.

– Мисс Стерлинг, – он взял мою руку, поднёс к губам, и я почувствовала лёгкое прикосновение – формальное, галантное. – Восхитительно. Надеюсь, вы наслаждаетесь вечером?

– Абсолютно, – ответила я, изображая лучшую улыбку. – Ваш дом великолепен. И коллекция… – Я обвела рукой зал, где на стенах висели картины и стояли витрины с артефактами. – …впечатляющая.

Его губы изогнулись в довольной улыбке.

– Благодарю. Я посвятил жизнь собиранию редкостей. Каждая вещь здесь имеет историю. – Он сделал паузу, изучая нас. – Вы, случайно, не коллекционеры?

– Катарина занимается благотворительностью, – вмешался Оберон гладко, и его рука скользнула на мою спину – собственнически, интимно. – Реставрация викторианских особняков. Я же консультирую по античному искусству. – Он сделал паузу, и в голосе прозвучало что-то заинтересованное. – Слышал, у вас есть несколько редких экземпляров.

Холлоуэй поднял бровь.

– Возможно. Что именно вас интересует, мистер Торнхилл?

Оберон наклонил голову – жест был лёгким, но в нём читалось напряжение.

– Артефакты с… необычным происхождением. Те, что не вписываются в традиционные классификации. – Пауза. – Я слышал, вы недавно приобрели нечто на закрытом аукционе. Чёрный кристалл неизвестной природы.

Тишина.

Короткая. Но красноречивая.

Холлоуэй отпил вина, и его улыбка стала чуть более натянутой.

– Мои источники очень быстры, – пробормотал он. – Да, я действительно приобрёл нечто… интересное. Но боюсь, это не для публичного показа.

– Конечно, – согласился Оберон, и голос был понимающим. – Некоторые вещи слишком ценны, чтобы их демонстрировать. Я не настаиваю. Просто… любопытство коллекционера. – Усмешка. – Вы знаете, как это бывает.

Холлоуэй расслабился – едва заметно.

– Знаю, – подтвердил он. – И ценю вашу деликатность, мистер Торнхилл. – Он сделал ещё глоток. – Если вам интересно, я провожу частные показы для избранных. Небольшие группы, приватная обстановка. Возможно, после мероприятия мы сможем обсудить детали?

Оберон кивнул.

– Буду рад.

Разговор плавно перешёл на другие темы – аукционы, рынок искусства, последние приобретения. Я слушала вполуха, изображая вежливый интерес, позволяя Оберону вести беседу.

Он был хорош. Слишком хорош.

Говорил с лёгкостью человека, который провёл века на приёмах, балах, дипломатических встречах. Знал, что сказать, когда улыбнуться, как держать паузу для эффекта.

Холлоуэй явно был впечатлён.

Через десять минут мы вежливо откланялись, обещая вернуться позже.

Мы отошли к краю зала, и я сделала глоток шампанского, чувствуя, как напряжение медленно отпускает плечи.

– Он заинтересован, – прошептал Оберон, наклоняясь ко мне. – Но настороженно. Нужно дать ему время расслабиться. Показать, что мы не угроза. – Пауза. – А пока…

Он не успел закончить.

– Прошу прощения.

Голос прозвучал справа – мягкий, вежливый, с лёгким акцентом.

Я обернулась.

Мужчина в тёмно-синей маске с серебряными узорами стоял в паре шагов, протягивая руку.

Высокий, широкоплечий, с безупречной осанкой. Смокинг сидел на нём идеально. Тёмные волосы, седина на висках. Уверенная улыбка.

– Разрешите пригласить вас на танец? – Он говорил с лёгким шармом, и в глазах – тёмных, за прорезями маски – плясали искры заинтересованности.

Я замерла.

Оберон окаменел.

Я почувствовала это раньше, чем увидела – волну ярости, исходящую от него, плотную и жаркую, словно стена огня.

Температура вокруг нас поднялась.

Его рука снова легла на мою спину – жёстко, собственнически – и пальцы впились в кожу с такой силой, что я едва сдержала вздох.

Я открыла рот, чтобы отказать, но…

– Не отдави ноги своему кавалеру, маленькая дерзость, – прошептал Оберон мне на ухо, и голос был настолько язвительным, настолько ядовитым, что я почувствовала, как вспыхивает ярость.

Он думает, что я провалюсь.

Он думает, что я опозорюсь.

Я медленно повернула голову, встречаясь с его взглядом – золотым, полным насмешки и вызова.

Усмехнулась – холодно, торжествующе.

– С удовольствием, – сказала я мужчине в синей маске, не отрывая глаз от Оберона.

И взяла протянутую руку.

***

Его имя было Дэниел – или так он представился – и он вёл уверенно, профессионально, держа правильную дистанцию.

Мы закружились в вальсе, и я двигалась плавно, безупречно, каждый шаг точен, каждый поворот рассчитан.

Потому что я умела танцевать.

Превосходно.

Четыре года классических танцев в детстве. Вальс, фокстрот, танго. Моя мать настояла – "настоящая леди должна уметь танцевать". До того, как болезнь забрала её. До того, как я оказалась одна.

Я помнила каждый шаг. Каждый поворот. Каждый жест.

– Вы танцуете восхитительно, – сказал Дэниел, улыбаясь. – Где вы учились?

– Давно, – ответила я уклончиво, сохраняя вежливую улыбку. – В другой жизни.

Он засмеялся, явно заинтересованный, но я едва слушала.

Потому что чувствовала взгляд.

Жгучий. Тяжёлый. Пронзающий.

Я обернулась – всего на секунду, во время поворота – и встретилась глазами с Обероном.

Он стоял у края танцпола, неподвижный, словно статуя. Руки сжаты в кулаки. Челюсть напряжена так сильно, что я видела дрожь мышц даже через расстояние.

Его взор был прикован ко мне – яростный, дикий, полный чего-то первобытного и опасного.

Энергия исходила от него волнами – плотная, жаркая, давящая на кожу даже через зал.

Я почти слышала рык, исходящий из его груди. Почти чувствовала, как его самоконтроль трещит по швам.

Что-то сжалось в животе