Вне правил - Анель Ромазова

Хотелось бы впитать пульсацию нежных стенок на члене, но вынужден выдернуть его и пальнуть на восполненные набухшие складочки. Растащить хером сперму по пылающей промежности. Содрогнуться. Прорычать. Почувствовать, что мало и недостаточно. Снова вставить и припасть к губам, чтобы продолжить…

= 37 =

Без всяких сомнений — это утро самое потрясающее за всё двадцать три прожитых мною года.

Глушу мотор, а в раскрытой ладони держу Ясины пальчики, а она смущается, роняя ресницы на порозовевшие щёки.

— Не смотри на меня так, — губы в узелок стягивает, придерживая, расплывающуюся на лице улыбку.

— Не могу не смотреть, — ухмыляюсь и пялюсь активнее.

Царевна щёлкает ремень. Коленками на сиденье становится, кеды сбрасывает, потом на меня верхом садится.

Вспышками накрывает, как она на мне вот также восседала несколько часов назад. И охренительная грудь, сейчас надёжно спрятанная, а тогда нагая, бурно вздымающаяся с покрасневшими, твёрдыми шариками сосков и мелькающая учащённо, пока Царевна на члене двигалась.

Перманентно скатываюсь в полу возбуждённое состояние. Волосы её в том же беспорядке по плечам рассыпались, только что одета, но у меня ж воображение богатое мигом ненужный шмот откидывает и воссоздаёт картинку себе в угоду. Какой мокрой она была, как кончала на мне, подо мной, как спину царапала, а потом целовать бросалась мою одуревшую моську и извиняться, что не специально, а потому что ей так хорошо было, себя не помнила.

— Ты только сегодня не уезжай. побудь со мной ещё день, два.

Талдычу, талдычу, а Ясеньке в одно ухо влетело, в другое со свистом вылетело. Абидна что слова мои веса не имеют. Я ж над ней всю ночь шаманил и связки натёр обещаньями. Голос сорвал, когда под ливень потащил отмываться и орал, как люблю и без неё не собираюсь возвращаться.

Вечеринка, блядь, закончилась, возвращаемся в исходную с диким похмельем, это когда стыдно вспоминать, какие чудеса в пьяном дурмане отчебучили. Мне вот ни капли ни совестно, я за каждое признание готов ответить и повторить, а Яся…

Яся как Яся. Не поддаётся внушению.

Вздыхаю тяжко, газанув на ровном месте. Царевна целует в губы. Меня хоть и тянет, язык в её рот опрокинуть, медок облизать с мягоньких створок, но угрюмо таращусь, никак не реагируя на типа пилюльку подсластить её завуалированный посыл в очко.

— Ты чего?

— Ничего. Это прозвучало как: можно я с пёсиком немного поиграюсь, а потом выведу за калитку и пиздану ему под зад, чтобы глаза мои больше его не видели.

— Не переворачивай, я сказала, что хочу подольше побыть с тобой, а ты…

Твою матушку! Епта!

Яся всхлипывает. Яся с обидой дрожит голосом и глядит на меня влажными глазками, а ещё у неё длинные реснички блестят. Подмяли тебя, Натан. Подловили на слабо. Обнимаю разволновавшуюся Зайку — Ясеньку.

— А я блины хочу. Умеешь блины печь? — интересуюсь с ленивой беспечностью.

— Умею, — отвечает, а я не сомневаюсь, — Пойми, даже если бы хотела с тобой поехать, я не могу.

— Всё, Царевна, проехали. Иди мамой занимайся, а я к Васильичу схожу, тачку помою, устряпал уже не видно ни черта, — грубовато режу, но без подколов обхожусь, хоть и скребёт на душе.

— Ты же сегодня не уедешь? — просительно, кажется.

Значит, я не мыльный пузырь, от которого восторг пару секунд длится, пока он в воздухе не растворится и про него не забудут.

— Без тебя не уеду и точка, — втолковываю твёрдо, в надежде, что чем чаще повторять, быстрее приживётся.

Накручиваю шнурки на своей толстовке, надетой на Ясеньке. Сближаю наши лица.

— Упёртый, блин, баран.

— Ведьма!

Целуемся.

Дыхание сбивается. Вязко — ласкательные звуки в тишине салона. Одежда шуршит. Покусываю пухлую нижнюю губку, с ночи еще не остыли и воспалёнными на ощупь кажутся, потому понежнее сосу. Лижу вкусный ротик больше игриво, дабы не раскаляться.

— Через час приходи, блинов напеку, — бормочет Царевна, множественно чмокая то тут, то там.

— Приду. Сметаны купить?

— Не надо, мне вчера свежую принесли.

На том и расстаёмся. Она домой бежит. Я к соседней фазенде руль выкручиваю.

Загоняю Мерса Егор Василичу во двор. Он мне Кёрхером хвастался и сетовал, что купить автомойку купил, только опробовать ему не на чем. Заодно и посоветуюсь, как дельце провернуть.

Ночью Ясенька умаялась сильно, быстро уснула. Я ей спинку чесал, волосы пальцами путал, и мне не спалось. Думал, если с отчимом, какая чихуйня, завертится, нужно чтобы Яськина мама под присмотром квалифицированных врачей была.

В принципе, пока не обустроимся, с жильём накладка может выйти, придётся съёмом воспользоваться. Деньги — то я с карт вывел и Михе на счета закинул, так как мои карты с утра пораньше все до одной заблокировали. На первое время и на хорошую клинику хватит. Есть у Аверьянова подвязки в шикарном месте, где как раз на таких заболеваниях специализируются. Не врачи, а боги в белых халатах.

Вся проблема в том, что Царевна не согласится на полгодика матушку свою туда поместить, для прохождения полного курса. Увидеть она должна, что уровень просто вышак, а чтобы увидела, для этого мне надо кое-что без её ведома провернуть.

Пилю через переход, соединяющий хозяйственный двор и ограду с клумбами, натыканными везде, где ни ступи. Сильно меня веселят лебеди вырезанные из старых протекторов и пальмы из пластиковых бутылок.

Васильич трудится, с лопатой наперевес. Режим у них точно мне не подходит, бывало в это время спать ложусь. Машу ему приветствие, он мне кивает, толкая штык лопаты в землю. Бабка вырисовывается из калитки, что совсем не к месту, она иноагент и может помешать моим планам.

— Ой, ну, куда ни глянь, везде он шастает. Мёдом, что ли, намазано? Как тя отвадить же. К Нинке схожу, она на картах ворожит, сделает отворот поворот.

— Сима! В дом иди, завтрак стряпай и не трещи почём зря, — Васильич, словно кулаком по столу, голосом бьёт, и бабкин радиоприёмник схлопывается.

По-деловому мимо неё прохожу.

— Здрасте, — натягиваю ехидную улыбочку.

— Забор покрасьте, — находится с ответом и суёт мне под нос кулак, — Чуешь, чем пахнет, если к Яське хоть пальцем притронешься.

— Кому сказано в дом идти!

— Иду я, иду, не ворчи старый, — отвесив Васильичу «комплимент», продолжает меня костерить, но уходит.

Пережидаем в полном молчании, под куриное кудахтанье, гусиное шипение, собачье тявканье и постепенно затихающую бабкину брань.

— Договорились